— Агнюш, правда, там всё очень непросто, — тихо попросила я, чувствуя, как сходит с лица улыбка. — Давай оставим это, ладно?
Подруга внимательно вгляделась в моё лицо, вздохнула и мягко обняла меня за плечи:
— Ладно, молчу, партизанка. Бери блюдца, я сейчас свечи зажгу.
Через двадцать минут, когда с тортом было покончено, а гости разбились на компании в гостиной, мне захотелось умыться холодной водой после шума и бокала вина. Я вышла в полутёмный коридор поправить причёску у зеркала в прихожей.
Дверь на застеклённую лоджию в конце коридора оставалась приоткрытой. Там, в полосе уличного света, стояли Родион и Макар.
—...Слушай, Костёр, я к вам с расспросами не лезу, но за столом же искрило на двести двадцать вольт, — вполголоса говорил Родион. — А Дроздов вторую неделю вокруг твоего отделения кругами ходит, вчера у начмеда про твоих сестёр выспрашивал. Ты сам-то что дальше думаешь делать?
Я замерла у вешалки в прихожей, затаив дыхание.
Из-за балконной двери прозвучал спокойный, глуховатый голос Макара:
— Это ненадолго, Родион. Меня сейчас плотно рассматривают на должность в управлении медицинского обеспечения округа. Пройдёт ноябрьская комиссия — и вопрос закроется.
Внутри у меня разом похолодело, а звуки чужого праздника из гостиной превратились в далёкий гул.
«Это ненадолго. Вопрос закроется».
Какая же я всё-таки наивная дура. Поверила в его слова, растаяла от стаканчика кофе на посту и объятий в казённом номере. А у майора Кострова на горизонте маячит высокое кресло в управлении округа, и всё, что происходит здесь, в отделении, для него просто временный эпизод перед переводом. Сдаст комиссию, получит новую должность и спокойно уйдёт наверх — красиво и чисто, оставив палатную медсестру в прошлом.
В полумраке прихожей я бесшумно сняла с вешалки своё пальто, обула ботинки, плавно повернула барашек замка и выскользнула на лестничную площадку.
Глава 10. Злость, которая заканчивается нежностью
Ноябрьский ветер на улице ударил в лицо мелкой снежной крупой. Я быстро шагала по тротуару вдоль освещённого проспекта к автобусной остановке, на ходу застёгивая пальто озябшими пальцами, и злилась больше всего на саму себя. Ведь знала же цену всем этим больничным романам. Зачем опять потянулась на живое тепло?
Рядом у самого бордюра скрипнули тормоза — тёмный внедорожник Макара прижался к тротуару прямо передо мной.
Хлопнула дверь, Макар в одной рубашке с наброшенной на плечи курткой быстро обогнул капот и перехватил меня за локоть:
— Ульяна, постой!
Я дёрнула руку на себя, отступая на полшага:
— Отпустите, Макар Леонидович! Рабочая смена закончилась в пятницу, а из гостей я вольна уходить в любое время!
— Тайком, в девять вечера под мокрый снег? — он нахмурился, вглядываясь в моё побелевшее лицо. — Что стряслось? Агния что-то лишнее сказала?
— Агния тут совершенно ни при чём! — голос зазвенел от обиды и злости. — Это вы на лоджии всё предельно ясно разложили Родиону! «Это ненадолго, меня рассматривают в управление округа, после комиссии вопрос закроется»! Как удобно получается, правда? Вчера в комнате отдыха вы мне твёрдо заявили, что вы совсем другой, а сами уже одной ногой в окружном штабе! Зачем тогда было меня трогать, носить этот кофе и устраивать переглядки за столом?! Чтобы скрасить досуг до приказа о переводе?!
Макар замер. Несколько секунд он молча смотрел на меня под летящим в свете фонаря снегом, и на его скулах заходили желваки.
— Значит, постояла в прихожей, выхватила кусок чужого разговора и уже всё за меня решила, — жёстко произнёс он и потянул на себя ручку двери. — Садись в машину.
— Я поеду на автобусе!
— Ты дрожишь от холода и кричишь на весь проспект, — он крепко взял меня под локоть. — Садись в машину, Ульяна. Договорим в тепле, а потом я отвезу тебя домой. Иначе посажу в салон на руках.
В его серых глазах читалась такая железная решимость, что спорить дальше было бесполезно. Я стиснула зубы, забралась на кожаное кресло и с размаху захлопнула дверь.
Двадцать минут мы ехали в густой, натянутой тишине. Вместо моего района внедорожник свернул к сосновому бору на окраине, где за бетонным ограждением располагался закрытый военный городок госпиталя. У шлагбаума КПП Макар опустил стекло, предъявил дежурному удостоверение офицера и оформил на моё имя гостевой пропуск по паспорту, который всегда лежал у меня в обложке с проездным.
Машина остановилась во дворе пятиэтажного кирпичного дома. Мы поднялись на третий этаж в таком же молчании. Макар отпер дверь своей служебной двухкомнатной квартиры, пропустил меня в аккуратную прихожую, пахнущую деревом и свежемолотым кофе, и щёлкнул выключателем.
Я остановилась посреди коридора в застёгнутом пальто и скрестила руки на груди:
— Мы в тепле. Я вас слушаю.
Макар сбросил куртку на вешалку, повернулся и шагнул ко мне вплотную, упираясь ладонью в стену возле моего плеча.
— Ты всех меряешь по своему прошлому опыту, Ульяна, — глухо произнёс он, глядя мне прямо в глаза. — Родион на балконе спрашивал меня про Дроздова. Почему Вадим Игоревич вторую неделю пасётся в хирургии, роет землю под ординаторами и присматривается к тебе, а я терплю его выходки и жду комиссии.
Я моргнула, сбитая с толку.
— А при чём тут управление округа?
— При том, что полковник Лукин с начмедом округа ещё в сентябре подали мою фамилию в резерв на место главного хирурга в окружном управлении, — голос Макара звучал ровно, но внутри угадывалась сдерживаемая буря. — Должность чисто бумажная, штабная, вдали от операционного стола. Мне эти паркетные кабинеты даром не сдались, моё место здесь, в отделении. Но пока в ноябре идёт плановая окружная комиссия, моя кандидатура числится на рассмотрении в штабе, а Дроздов спит и видит, как бы накопать на меня компромат и посадить в кресло заведующего хирургией своего человека. Когда я сказал Родиону «это ненадолго» — я говорил про эту осаду со стороны Дроздова! Пройдёт комиссия — я закрою вопрос со штабным резервом официальным рапортом и спокойно останусь в своём отделении!
У меня внутри всё перевернулось. Я смотрела в его потемневшие глаза, на резкую складку между бровей и понимала, как слепо сработал мой старый страх.
— Почему ты молчал об этом? — уже тише спросила я.
— Потому что при любом намёке на сложности ты тут же застёгиваешься на все пуговицы и строишь оборону, — он горько усмехнулся. — Ты ведь за три секунды в прихожей решила, что я поматрошу тебя до приказа и брошу ради больших погон.
— Я так решила, потому что боюсь! — выдохнула я, и вся накопленная за вечер боль, ревность и обида прорвались наружу. Я шагнула к нему и вцепилась пальцами в ворот его тёмно-зелёной рубашки: — А ты думаешь, мне легко ходить мимо твоей ординаторской с равнодушным лицом, пока ты смотришь сквозь меня, как сквозь пустое место?! А потом услышать, что для тебя это всё ненадолго?!
Взгляд Макара мгновенно потемнел — широкие зрачки почти полностью скрыли серую радужку.
Он шагнул ко мне, перехватил мои запястья одной рукой, прижимая спиной к стене прихожей, и с силой накрыл мои губы своими.
В этом поцелуе смешались вся наша злость, ревность и неделя мучительной игры в прятки. Я ответила ему с такой же отчаянной жадностью, обвивая его шею руками и притягивая ближе. Пальто расстегнулось и соскользнуло на коврик у двери. Макар подхватил меня под бёдра, легко отрывая от пола, я обхватила его талию ногами, и он, продолжая целовать мои губы и шею, понёс меня через полутёмный коридор в спальню.
Мы опустились на широкую кровать, куда сквозь приоткрытые шторы падал мягкий жёлтый свет уличных фонарей. Его руки двигались стремительно и горячо, освобождая меня от праздничной блузки и юбки, но в ту секунду, когда его ладони легли на мою обнажённую кожу, вся резкость вдруг ушла.
Макар замер, нависая надо мной и тяжело дыша. Его пальцы дрогнули и медленно провели по моей щеке, шее и ключице с такой бережной, почти щемящей нежностью, что у меня защипало в глазах.