В ушах глухо зашумела кровь. Слова Дроздова ударили точно в открытую, незажившую весеннюю рану: «Поберечь его репутацию. У него карьера и должность. А ты сменишь место».
Я медленно поднялась со стула и повернулась к Макару. Сердце колотилось в самом горле — часто, больно, на разрыв. Мне нужно было только одно: чтобы он прямо сейчас, при этом лощёном подполковнике, шагнул ко мне, взял за руку и сказал вслух, что я его женщина и плевать он хотел на карьерные игры.
Макар стоял в двух шагах. Его скулы побелели от напряжения, а серые глаза смотрели поверх моей головы — прямо в лицо Дроздову.
— Ульяна Андреевна, идите в отделение и заканчивайте смену, — произнёс Макар тихим, ледяным, совершенно чужим голосом. — Все кадровые и организационные вопросы с полковником Лукиным и подполковником Дроздовым я закрываю сам, в служебном порядке. Вы свободны.
Он выставил меня за дверь.
Промолчал, отвёл взгляд и просто отодвинул меня в сторону, как досадную помеху на совещании, чтобы остаться в закрытом кабинете с начальством и по-тихому уладить дела своей службы. Точь-в-точь как полгода назад, когда меня попросили подождать в коридоре, пока серьёзные люди спасают свою карьеру.
— Поняла вас, товарищ майор, — мой голос прозвучал удивительно звонко и пусто. — Разрешите идти.
Я развернулась, вышла в приёмную и спустилась по лестнице на третий этаж, глядя только себе под ноги.
Остаток смены до пяти вечера прошёл словно сквозь толстое стекло. Я раздала вечерние лекарства, заполнила журнал сдачи поста, переоделась в комнате отдыха и вышла за территорию госпиталя раньше, чем Макар вернулся из административного корпуса.
Дома, в пустой и тихой съёмной однушке, я прошла на кухню в сумерках, оставив люстру в коридоре погашенной. На экране телефона в сумке один за другим загорались вызовы: «Макар», «Макар», «Макар». Я перевела рычажок звонка в беззвучный режим и положила телефон экраном вниз на комод.
О чём нам было разговаривать? Выслушивать очередное «ты всё неправильно поняла, Ульяна, нужно просто ещё немного посидеть тихо, пока я решаю вопросы по уставу»?
Я опустилась на табурет у кухонного стола, придвинула к себе синюю тетрадь с «Правилами Ласточкиной», вырвала из середины чистый двойной лист в клетку и ровным, твёрдым почерком вывела шапку на имя начальника госпиталя:
«Прошу уволить меня по собственному желанию...»
Ручка легла рядом с листком. Я подпёрла подбородок ладонями и уставилась в тёмное окно, по которому сползали редкие мокрые снежинки.
Весной, когда Олег Мерцалов разменял меня на свою ипотеку и тёплое место в клинике, я злилась так, что внутри всё выгорало дотла.
А сейчас внутри стояла только глухая, звенящая боль.
Глава 14. Правило № 1
Рассвет за кухонным окном занимался медленно и хмуро. Я сидела над остывшей чашкой чая, смотрела на сложенный вдвое тетрадный листок и отчётливо понимала, что порю горячку.
Трезвый голос внутри тихо напоминал, как Макар закрыл меня собой от падающей стеклянной полки, как молча принёс кофе на пост и как смотрел на меня в темноте своей спальни. Такой мужчина просто физически не мог оказаться вторым Мерцаловым. Я даже взяла заявление за уголок, собираясь порвать его пополам, но память тут же услужливо подбросила апрельский вечер в «Белом береге». Тогда я тоже до последней минуты искала Олегу оправдания, верила, что он просто ждёт удобного момента поговорить с главврачом, и дождалась вежливого приговора в отделе кадров. Второй раз сидеть сложа руки и ждать, пока за закрытыми дверями решат мою судьбу, было выше моих сил — куда проще отрезать самой, первой.
В госпиталь я приехала к половине восьмого, за полчаса до утренней пересменки, чтобы быстро собрать вещи и спокойно сдать дела. На третьем этаже стояла тишина: двери ординаторской были закрыты, а в сестринской Галина Петровна в одиночестве разбирала бланки требований в аптеку.
Я вошла внутрь, прикрыла за собой дверь и молча положила заявление на край её стола.
Петровна сдвинула очки на кончик носа, пробежала глазами строчки и тяжело вздохнула. Вместо причитаний она просто накрыла мой листок своей широкой ладонью.
— Уходи, если так решила, Ульяна, — спокойно произнесла она. — Силком держать тебя никто права не имеет, ты девка взрослая. Только прежде чем в отдел кадров бежать, постой две минуты и послушай, что вчера творилось после твоего ухода.
Я осталась стоять у стола, крепко сжимая пальцами ремешок сумки.
— Я всё видела сама, Галина Петровна. Макар Леонидович выставил меня за дверь, чтобы уладить вопросы с начальством.
— Эх, Ласточкина, характер у тебя — кремень, только бьёшь иногда по своим, — покачала головой старшая медсестра. — Ты за порог вышла, а у Лукина в кабинете такой гром грянул, что секретарша Любочка в приёмной двери прикрывала. Костров этого павлина Дроздова при полковнике так припечатал за давление на тебя, что Вадим Игоревич оттуда пятнами пошёл. А сегодня в семь утра Макар Леонидович уже в управление округа к начмеду уехал. Так что бумага твоя пусть пока у меня под папкой полежит, кадровичка всё равно до десяти на совещании.
Под ложечкой тревожно кольнуло. Значит, он вчера отправил меня в отделение, чтобы сцепиться с Дроздовым один на один? Сомнение качнулось внутри с новой силой, но забирать заявление со стола после громких слов было стыдно — я только молча кивнула Петровне и вышла в коридор.
В комнате отдыха персонала я открыла свой узкий шкафчик, сложила в холщовую сумку запасной костюм, сменную обувь, синюю тетрадь и потянулась к полке за своей кружкой. В эту секунду дверь распахнулась.
На пороге стоял Гоша с охапкой свежих полотенец. Увидев пустые полки моего шкафчика и собранную сумку, он с размаху бросил полотенца на диванчик, и его оттопыренные уши мгновенно налились злой краской.
— Ульяна Андреевна, вы это чего удумали?! — возмущённо выпалил медбрат, шагая ко мне. — Серьёзно из-за этого подполковника увольняетесь? Да как так можно — чуть запахло жареным, и сразу в кусты, а нас тут с этими двумя ординаторами оставлять?!
— Гоша, потише, весь этаж сбежится, — я поставила чашку в сумку и тронула долговязого парня за плечо. — Справитесь вы отлично, ты сам уже любую процедурную тянешь.
— Да при чём тут процедурная! — Гоша сердито взмахнул длинными руками. — Своих бросать неправильно! Мы вчера вечером с Галиной Петровной по два листа докладных на имя полковника Лукина накатали — и про то, как Дроздов к вам у поста с вечерними чаями подкатывал, и как весной Катюшу из приёмного со свету сжил, и про спор Берга с Мельником у автомата! Петровна сказала — мы за вас горой встанем, а вы нам в спину заявление пишете!
Я растерянно смотрела на рассерженного медбрата, и в груди становилось горячо. Полгода назад в частной клинике бывшие коллеги при встрече со мной отводили глаза в стену, а здесь двадцатичетырёхлетний парень шёл ради меня на конфликт с начальством.
В девять утра, пока заведующий находился в округе, обход и приём выписанных пациентов на контрольный осмотр проводил лейтенант Берг. В половине десятого со стороны лифта застучала знакомая трость, и в отделение бодрым шагом вошёл Семён Лукич Хвостов в распахнутом драповом пальто.
— Здорово, гвардия! — пробасил прапорщик на весь коридор. — Принимайте пенсионера на плановый техосмотр! А где моя Ласточка?
— Ласточкина сегодня дела сдаёт, Семён Лукич, проходите в смотровую ко мне, — деловито отозвался Берг, выходя из ординаторской.
Хвостов прищурился, перевёл цепкий взгляд на хмурого Гошу у поста, затем на меня, вышедшую из комнаты отдыха с сумкой в руке, и в секунду оценил обстановку.
— Это как это — дела сдаёт?! — прогремел Семён Лукич так, что в процедурной звякнули склянки. — Вы чего тут устроили, пока я за ворота вышел?!
Он решительно подошёл к кожаной банкетке прямо напротив сестринского поста, тяжело опустился на неё, скрестил руки на груди и выставил трость перед собой поперёк прохода: