— Аркадий Борисович, так у Ласточкиной пять лет стажа в частной хирургии и диплом по организации сестринского дела лежит, — тут же вставила слово Петровна. — Хоть и жалко такую девку из своих рук выпускать, а у Самойлова на старшей перевязочной она в два счёта образцовый порядок наведёт.
Лукин перевёл вопросительный взгляд на меня:
— Ну что скажете, Ласточкина? Вчера вы от перевода в соседнее отделение голову отвернули, а утром вон заявление об увольнении принесли. Пойдёте к Самойлову на второй этаж?
Я шагнула вперёд, вставая вровень с Макаром, и прямо посмотрела на начальника госпиталя:
— Пойду, товарищ полковник. Вчера этот перевод выглядел как попытка спрятать меня в угол, чтобы сберечь чужую карьеру. А сегодня мы решаем вопрос открыто и на равных. В травматологии у подполковника Самойлова я буду работать с полным удовольствием, а моё утреннее заявление прошу считать недействительным.
Макар повернул голову и посмотрел на меня с таким теплом и сдержанной гордостью, что у меня защемило в груди.
Лукин усмехнулся в седые усы, достал из папки мой клетчатый листок в четыре строчки, со вкусом разорвал его пополам и бросил в корзину, после чего снял трубку телефона:
— Наталья Павловна, подготовьте дополнительное соглашение о переводе медсестры Ласточкиной в отделение травматологии на втором этаже по её личному согласию с сохранением оклада и всех надбавок. Да, сегодняшним числом. Всё, шагайте по рабочим местам, чтобы духу вашего в моём кабинете до нового года близко видно не было!
Мы вышли в тихий светлый коридор четвёртого этажа. Петровна лукаво оглядела нас поверх очков:
— Ну, я пошла на третий этаж Хвостова с банкетки снимать, пока он там ваших лейтенантов строевым шагом маршировать не заставил. А вы выдыхайте, даю пять минут.
Старшая медсестра свернула к лестнице, и мы с Макаром остались вдвоём у высокого окна, за которым кружился густой ноябрьский снег.
Макар повернулся ко мне, шагнул вплотную и взял мои ладони в свои широкие, горячие руки.
— Значит, травматология на втором этаже? — тихо спросил он, заглядывая мне в глаза.
— Именно, — я улыбнулась, чувствуя, как внутри воцаряется удивительная, звенящая лёгкость. — По документам ты мне больше никакой не начальник. Так что на твой третий этаж я теперь буду заглядывать исключительно по любви.
В уголках его серых глаз собрались тёплые лучики морщинок.
— А как же твоя версия, что между нами ничего не было, товарищ майор? — негромко спросил он, поднося мои пальцы к своим губам.
— Было, Макар, — прошептала я, прижимаясь щекой к его плечу. — Всё было.
Глава 16. Равенство
Вечером после смены Макар ждал меня у главных ворот госпиталя в своей прогретой машине. Впервые за всё время мы вышли через проходную вместе — спокойно, открыто, плечом к плечу, приветливо кивая знакомым врачам из соседних корпусов. В подстаканнике центральной консоли уже стоял горячий бумажный стаканчик кофе со сливками и одной ложкой сахара.
Через полчаса мы поднялись в его квартиру в военном городке. За окнами разыгралась ноябрьская метель, а внутри пахло теплом, хвоей и домом.
Пока я на кухне выкладывала из пакета продукты к ужину, Макар снял китель, остался в мягкой домашней футболке и подошёл ко мне со спины, обнимая за талию и прижимаясь подбородком к моему плечу.
— Прости меня за вчерашнее в кабинете у Лукина, Ульяна, — глухо произнёс он. — Когда Дроздов начал давить на тебя этим увольнением, у меня перед глазами всё потемнело от злости. Я выставил тебя за дверь, чтобы поговорить с ним по-мужски без свидетелей, и даже мысли не допустил, как это ударит по тебе.
Я развернулась в кольце его рук и положила ладони ему на грудь.
— Агния сегодня проболталась, что вчера вечером к тебе заходил Родион.
Макар тепло усмехнулся:
— Заходил. Вправил мне мозги за две минуты. Сказал прямым текстом: «Ты, Костёр, всё пытаешься действовать по правильному регламенту — выждать конец комиссии, соблюсти процедуру, а Ульяна в это время видит только твою закрытую спину». Ведь я и правда собирался тянуть с официальным рапортом до конца недели по старой военной привычке — хотел закрыть вопрос со штабом тихо, да и лишнего скандала с отцом избегал. Это ведь отец в сентябре через своих старых сослуживцев в управлении округа продавил, чтобы меня включили в этот кадровый резерв.
Я внимательно посмотрела в его спокойное лицо:
— И ты решил всё в один день?
— Ночью, когда ты отключила телефон, я позвонил отцу, — ответил Макар, заправляя прядь волос мне за ухо. — Сказал прямо, что утром везу начмеду рапорт об отказе от резерва. Отец сначала двадцать минут гремел в трубку про упущенные полковничьи перспективы, а потом вдруг замолчал и спросил: «Серьёзно всё с этой женщиной, сын?». Я ответил: «Серьёзнее не бывает, батя». Мне эти штабные кабинеты с первого дня были чужими, Ульяна. Моё место здесь — в операционной и рядом с тобой. В одном городе и в одном доме.
Он говорил спокойно и просто, без громких клятв, но за каждым его словом стоял уже сделанный поступок. И в эту секунду от моих прежних страхов осталась только лёгкая тень.
— А как же моя привычка сбегать в половине седьмого утра? — тихо спросила я, улыбаясь сквозь блеснувшую на ресницах влагу.
Макар достал из кармана связку ключей, снял с кольца запасной ключ от входной двери и вложил его в мою ладонь, крепко смыкая мои пальцы:
— Теперь будешь открывать эту дверь своим ключом. В любое время суток.
Я рассмеялась, поднялась на мыски и сама поцеловала его в губы.
В этот вечер время принадлежало только нам двоим. Мы перешли в спальню, оставив включённым тёплый жёлтый торшер в углу комнаты.
Когда одежда осталась на стуле, я упёрлась ладонями в широкую грудь Макара, мягко толкнула его на спину посреди кровати и села сверху на его бёдра.
Он чуть приподнял бровь, закидывая руки на подушку и с явным удовольствием разглядывая меня снизу вверх:
— Нарушаем субординацию, Ласточкина?
— У нас с сегодняшнего дня полное равенство, товарищ майор, — я наклонилась, проводя распущенными волосами по его груди, и поцеловала тонкий шрам над его левой бровью, затем скулу и горячие губы. — Сегодня командую я.
Макар низко, хрипло рассмеялся, и его сильные ладони легли мне на бёдра, согревая кожу:
— Командуй, родная.
Я медленно спускалась поцелуями по его шее, груди и плоскому животу, ощущая, как под моими губами напрягаются его мышцы и учащается дыхание. В этой неспешной, открытой ласке было столько доверия и пьянящей свободы, что кружилась голова. Когда он с глухим выдохом потянул меня за плечи вверх, я выпрямилась и плавно опустилась на него, принимая его в себя до самого конца.
Мы оба замерли на секунду от яркого, полного до краёв наслаждения. Я опёрлась ладонями о его плечи и сама задала ритм — сначала медленный, тягучий и плавный, глядя прямо в его потемневшие, полные нежности глаза. Макар ловил каждое моё движение: одна его ладонь крепко поддерживала мою поясницу, а большой палец другой ласкал меня в самой чувствительной точке, срывая с моих губ тихие, прерывистые вздохи.
Постепенно плавная нежность сменилась горячей, требовательной страстью. Макар рывком сел на кровати, обхватил меня одной рукой поперёк спины, прижимая вплотную к своей груди, и мы двигались в едином, стремительном ритме, целуя друг друга в губы, в шею, в плечи, пока нас обоих одновременно не накрыло ослепительной, обжигающей волной.
Обессиленная и совершенно счастливая, я опустилась вместе с ним на подушки, положив голову на его горячую грудь.
По старой привычке я прижала подушечку пальца к жилке у основания его шеи и прикрыла глаза.
Сто десять... девяносто шесть... восемьдесят... семьдесят два...
Впервые за всё время счёт шёл легко и свободно, до самого конца. Его сердце билось под моей ладонью ровно, спокойно и мощно — удар в удар с моим собственным.