— Расскажите про свою Элли Уилсон, — попросила Флоренс< будто не слыша Питера.
— Симпатичная, порядочная женщина. Хороший работник. Ей около тридцати, — начал Питер. — Меньше года назад вышла замуж за Джорджа Уилсона. Его убили вчера ночью. Они очень любили друг друга. Этого вам, может, и не понять. Может, на ваш современный взгляд, их любовь чересчур старомодна. Трагедия в том, что они слишком тяжко поплатились ни за что. Они были винтики в игре. Элли — секретарша Девери, редактора «Ньюсвью». Прямого отношения к истории Клингера она но имеет. Джордж был нашим репортером. Участвовал в подготовке темы. Его заданием был Лестер Стронг, прокурор. Ни Элли, ни ее муж никем не командовали. Так, мелкая плотвичка. На них кинулись, давя на Девери, заставляя его бросить поиски правды. Клингеру Уилсоны ничем не угрожали.
— Вы меня удивляете, Стайлз, — бесстрастно и холодно прервала его Флоренс. — Уилсона, получается, убили из спортивного интереса? Только чтобы запугать редактора?
— Наверняка в последний момент Джордж на что — то наткнулся, выбежал из редакции вчера в третьем часу — ехать в Филадельфию, разыскивать жену. Он ничего не знал, у него не было никакой информации. Мы считаем, что до Филадельфии ему добраться не удалось.
— И вот так, мчась по городу, он что‑то увидел или услышал и сделался опасным?
— Приходится думать так.
Она поигрывала бокалом.
— Ас чего им потребовалась эта шлюшка? Подружка Томми? — поинтересовалась она.
— У нас был с ней разговор. Испугались, наверное, вдруг сболтнет что‑нибудь.
— И наконец, Корал Трейн. Она ведь жена прокурора?
— Да. Здесь шантаж. Обуздывают Стронга.
— Томми для них очень важен, наверное, если пускаются на такие крайности, как думаете? — Она взглянула на него поверх бокала.
— Мне интересно, почему он важен. То ли без него не обойтись «Синему небу», то ли он использует свой талант шантажиста против своих же сотрудников.
— Не стоит недооценивать Томми! — засмеялась она. — Если его загнать в угол, он становится весьма опасным!
— Если меня довести, я тоже кусаюсь!
— Да ну! Такой романтик! — отмахнулась она. — Романтизируете брак этих пешек. Нафантазировали какую-то внутреннюю честность, якобы она сидит где‑то во мне. Ждете — сейчас я разольюсь слезами и расскажу все — все, потому что в глубине души я очень, очень порядочная. Вам п в голову не влетит затянуть меня в уголок потемнее да выколотить все тайны. Для вас это вроде полета на Луну. Вы, Питер Стайлз, романтик. А в нынешнем мире и в окружающих вас людях нет ни на грош романтики. Вам не победить, потому что вы никогда не отважитесь на наши методы. В игру по нашим правилам вам не играть: слабо.
— Дайте ниточку к Элли Уилсон! Не то остерегитесь, как бы вся ваша теория не лопнула!
— Прямо жалко вас, — >она отхлебнула дайкири, не спуская с него желто — зеленых глаз. — Правда. Из кожи лезете, помогая своим беспомощным друзьям. Таким я представляла себе порядочного человека, когда была помоложе. А теперь считаю: порядочные люди — просто глупцы. Вы спотыкаетесь о свою порядочность, когда тщитесь расшифровать факты.
— На что же это вы намекаете?
— Я вас пытаюсь излечить от романтизма. Станьте реалистом. Не доверяйте никому. И кончайте жить по шаблону. Например, вы убеждены, раз я женщина, то задрожу от ваших угроз; что в моей душе, как у вашей матери, жены или подруги, тлеет искорка порядочности. Ошибаетесь! Я живу в реальном мире, без иллюзий. И добиваюсь, чего желаю, любыми средствами. Вот сейчас мое желание: пусть меня оставят в покое, предоставят жить по — своему. Помочь вам? Чем же? Разве что советом. — Она поставила бокал и, откинувшись в кресле, улыбнулась ему холодно и язвительно. — Не будь вы, Стайлз, таким порядочным, вы бы атаковали слабых, не сильных. Я из сильных, но вглядитесь попристальнее во всех этих негодяев, и даже вы сумеете выделить слабое звено. Стайлз, не ошибитесь! Это не Томми! Вот так и попадают впросак порядочные вроде вас. Томми — загнанный зверь, он обороняется зубами и когтями. Слабый — тот, кто предает все, лишь бы не лишиться престижа. У Томми и его друзей, Баннермана и Клауда, престижа нет. Власть есть, но престижа нет. Тут им защищать нечего.
— Имя!
— Недовернете! — в открытую расхохоталась она. — Жмете вслепую на все рычаги, кроме нужного. А ведь есть один, который, пожалуй, и устрашится ваших угроз. Один — единственный. Один, кто расколется.
— Судья, — медленно произнес Питер. — Судья Элсворт.
— Роняющий где‑нибудь слезы себе в пиво. Его прошибает пот от страха. Он ведь тоже читает газеты. Интересно, предполагал ли когда добропорядочный судья, что его сделка обернется соучастием в убийстве? Да не воображайте, что я пустилась в откровенности из каких‑то там высоких побуждений! Нет. Только чтобы сохранить свой мир в целости. И самое смешное: сильно сомневаюсь, что вы слышите действительно то, что я пытаюсь вам открыть. О, извините, я вижу, ко мне пришли.
К ним шел Уиллард, ведя за собой кого‑то. Флоренс приветливо заулыбалась. Ее мир пока что не дал трещины.
В вестибюле Питер позвонил Максвилу.
— Какие новости из Брустера? — спросил он.
— Тебе они не понравятся.
— Корал и Бен?..
— Не знаем.
— Что значит не знаем?
— Полицейские — четверо — приехали к Мартину. Пока добрались, уже почти стемнело. В них начали стрелять. Одного убили и одного серьезно ранили. К ним подоспела помощь. Но пока суд да дело, они сами сравняли счет.
— А именно?
— В лесу трое убитых стрелков. Живых не нашли никого.
— А Корал и Бен?
— Когда полицейские вошли, дом был пуст. Теплый кофейник, в пепельнице дымится сигарета. Но никого нет. В темноте лес не обыщешь. Только подставлять себя под выстрелы. Есть два варианта: парни «агентства» схватили миссис Стронг и Мартина, пока их дружки налили по полицейским, и увезли. Или те удрали сами, пока шла перестрелка. Не узнать, надо ждать от них весточки. А может, найдем их утром в лесу.
В висках у Питера гудело. Вечно опаздываем. Не успели увезти Элли, не успели защитить Корал, не успели помешать убийству Джорджа и бегству Мэри. На пол-шага сзади, всегда на полшага сзади.
— Ты не слушаешь? — сумрачно спросил Максвил.
Питер уставился на трубку. «Роняет слезы в пиво, прошибает пот от страха». Последний шанс, последний шанс. Потом уже слишком поздно, ничего не поправить.
— К твоему сведению, — бросил Питер, — знай, я выхожу из категории порядочных!
— Что ты несешь? Послушай, Питер, я…
Питер повесил трубку.
В баре «У Салливана» было людно, шумно, весело. Проигрыватель — автомат гремел. Дя «ейк Джекобе беспечно — в окружении девушек — мостился у стойки. Когда он увидел, что к нему пробирается Питер, то бросил подружек и поспешил навстречу.
— Что‑нибудь наклевывается?
— Судья Элсворт. В твоем списке его нет. Телефона в справочнике не значится.
— Темная лошадка. — Вытащив блокнот, Джейк дал Питеру адрес в Сентрал — парк. — Здание в испанском стиле. Лет пятьдесят назад казалось изящным и красивым, да и судья тох'да тоже был молодым и бодрым. А что такое?
— Некогда объясняться. Скажу одно: судья — мой последний шанс. Душу ему вышибу, а говорить заставлю.
— Слушай‑ка, давай и я с тобой, — предложил Джейк. «Тебе он ни за что не откроет, стоит ему в глазок взглянуть. Ты не из тех, с кем судья мечтает пообщаться. А я сойду за посыльного. С девочками только попрощаюсь. — Он вернулся к девушкам у стойки, распростился под скорбные возгласы.
Поехали на такси, по дороге Питер рассказал все обстоятельно.
— Занятная особа эта миссис Клингер, — заметил Джейк. — И знаешь, она права. Слабое звено — судья. Половину судей в Нью — Йорке мафия купила, а остальные — собственность профессиональных политиков. Элсворт, похоже, душой и телом принадлежит «Синему небу». Страх прочно затыкает рты, Питер.
— И открывает тоже, — возразил тот.
В испанском особняке был большой темный вестибюль. У древнего телефонного коммутатора пожилой швейцар в форме читал пухлый журнал. Джейк сказал, что им к судье Элсворту.