— Во всем этом деле я стану жертвой, Руф, — сказал Роджер. — Ты это знаешь.
— Ничего я такого не знаю. И не будет никакой жертвы. Мы собираемся выяснить, кто это сделал, и проследить, чтобы его должным образом наказали. Того, кто заслуживает, Роджер, не кого угодно.
— Я не совершал этого.
— Прекрасно. Тогда тебе не о чем волноваться. — Руф зажег спичку и поднес к трубке.
— Ничего прекрасного тут нет. Ты же видишь, я не могу доказать, что не совершал этого.
— И другие тоже не могут, если ты завел речь об алиби.
— Вот потому и получается, что ты не обязательно поймаешь того, кто на самом деле виновен, — сказал Роджер. Уголок его рта внезапно дернулся от нервного тика. — В этом поселке меня все ненавидят, Руф. Все думают, что я подло поступил с Терренсом. Все думают, что я подло поступил с Лиз.
— Ну а разве это не так?
— Боже мой, Руф, я был словно больной. Я не контролировал собственные поступки. Я… я не могу объяснить это.
— Я не просил от тебя объяснений, — спокойно сказал Гилсон. — Я по-прежнему не понимаю, зачем ты пришел поговорить со мной.
Роджер положил ладони на стол и наклонился вперед:
— Ты — порядочный человек, Руф. К тому же ты официально связан с расследованием. У тебя никогда не было никаких отношений с Сьюзен, так что тебе незачем волноваться о собственном положении.
— Ну?
— Маклин был другом Вейлов. Он не одобрял меня, то есть мои отношения с Сьюзен. В прошлом он об этом заявлял. Он постарается свалить преступление на меня. Из-за того, что нет никакого алиби, никаких улик, он будет развивать и развивать свою теорию, пока не получится дело против меня. Какие у меня будут шансы с местным судом присяжных? Каждый житель этого графства узнает каждую деталь дела, прежде чем оно поступит в суд. Они с наслаждением пришьют мне статью. Я — не местный, я — чужак, иноземец.
— Позволь, я перефразирую, — сказал Руф. — Ты считаешь, что местные жители повесят на тебя убийство только лишь благодаря некоторым предрассудкам, которые они могут иметь в отношении чужаков?
— Ты сам признаешь, что есть такие предрассудки.
— Да, это верно до определенной степени в определенных местностях. Если бы ты, Роджер, был отцом семейства, ты бы, конечно, предпочел, чтобы за какие-нибудь безобразия в поселке ответственность несли не твои дети. Но ты не свалил бы это нарочно на какого-то другого ребенка, лишь бы защитить своих, и ты не стал бы мешать наказанию своих детей, если бы выяснилось, что виноваты они.
— В том-то и дело. Поскольку реальных улик нет, люди начнут говорить, что это сделал неместный. Они задумаются, начнут что-то припоминать… что-то примечать… и тогда…
Стул Руфа заскрипел, когда тот поднялся.
— Роджер, — произнес он, — мы не собираемся никого отправлять на виселицу на основании всяких домыслов, вроде «что, если», «а вдруг» и прочее. Мы не собираемся никого вешать на основании слухов. Если ты пришел сюда только за этим, то можешь быть спокоен. — Он взял со стула кепку и куртку.
— Я пришел сюда не за этим, — в отчаянии сказал Линдсей. — Я пришел сюда попросить тебя о помощи. Мне понадобится помощь.
Руф натянул на себя куртку.
— Роджер, в этом деле я не могу вставать на чью-либо сторону. Я не могу помогать одному и действовать против другого. Моя работа — следить за тем, чтобы никто не наделал ошибок. Вот и все. Но, — Гилсон чуть заметно улыбнулся, — если почувствуешь, что к тебе относятся не так, как ты того хочешь, не вини меня, если я не слишком буду тебе сочувствовать. Ведь, честно говоря, тебе и не следует ждать от меня особенной заботы, если придется туго, не так ли, Роджер?
— Но, Руф, послушай… — взмолился Гилсон.
— Налей себе еще кофе. Оставайся здесь сколько захочешь. Мне работать надо.
Роджер глазами проводил Руфа, наклонился вперед и закрыл ладонями лицо.
II
В то утро в доме Саттеров завтракать начали в семь тридцать. Эмили, которая вообще не ложилась спать, выглядела усталой и старой. Она знала, что не сможет уснуть, поэтому сосредоточенно принялась за уборку после вечеринки. Услышав шорохи наверху, в комнате сына, Эмили взялась готовить завтрак. Бима во время сна мучили кошмары, и его юное, заметно побледневшее лицо выглядело измученным. Доктор Смит — второй человек, пришедший к столу, — был выбрит, вымыт и вообще выглядел так, будто отлично проспал минут шестьсот, а не менее одного часа.
Столовый прибор приготовили и для Дэна Саттера во главе стола, но тот не появился за завтраком.
Доктор отметил превосходный вкус кофе, отменную свежесть яиц, совершенство золотистого тоста. Прежде чем встать из-за стола, он выпросил у Эмили обещание, что та даст ему рецепт приготовления ее томатного мармелада. Все это заставило женщину несколько раз пробормотать слова благодарности, но нисколько не изменило настроения Бима, который, казалось, не мог есть. Кошмары и реальные события до того перемешались в его голове, что он перестал их различать. Снова и снова он представлял себе путь от конюшни, распростертое в снегу тело, руку со скрюченными пальцами, зияющую рану на голове Терренса.
Наконец доктор Смит поставил свою чашку с красноречивым стуком.
— Послушайте, друзья мои, — сказал он, — совершенно невозможно не говорить о том, что произошло прошлой ночью. Мы не можем притворяться, будто ничего не случилось и все идет так же, как прежде. Предлагаю просто смириться с мыслью, что произошло человекоубийство, и поговорить на данную тему спокойно. Это, знаете ли, жизненный факт — как война, или налоги, или эпидемия свинки.
Эмили вздохнула и убрала со лба влажную прядь волос.
— Спасибо, доктор, — произнесла она. — Кому-то нужно было это сказать, поскольку никто из нас ни о чем другом не помышляет.
— Я вот думаю — как там она. — Под «ней» Бим имел в виду вдову, женщину, которую видел в страстных объятиях своего отца.
— Полагаю, миссис Вейл чувствует себя немножко вяло и немножко испуганной, Бим, — сказал доктор, — в точности как мы. — Он обратился к Эмили: — Миссис Саттер, не расскажете ли вы о Терренсе Вейле — что он был за человек, что думали о нем люди в Бруксайде, каким образом он приехал сюда и поселился. Я уверен, что вы могли бы дать мне немало полезной информации.
Эмили откинулась на спинку стула, медленно помешивая кофе. Она была очень человечной натурой. Ей нравилось рассуждать о других людях; ей нравилось думать, будто она понимала людей и обладала особой проницательностью. Однако от такого удовольствия ей пришлось отказаться, благодаря инстинкту самосохранения. В собственной жизни Эмили было столько всего — и развал семьи, и унижение, что невинное стремление посплетничать становилось опасным, ибо весь поселок набросился бы на нее в ответ.
Сейчас ситуация совсем другая. В самом деле, с доктором Смитом поговорить было просто необходимо, ведь он официально участвовал в расследовании.
— Не думаю, что кто-то в Бруксайде близко знал Терренса, — начала она. — В первый раз он приехал сюда примерно десять лет назад. Приехал то ли на лыжах кататься, то ли играть в гольф, не помню точно. Он увидел дом старика Моффета и купил его. Терренс так обычно всегда поступал — принимал решения мгновенно. Он имел столько денег, что ему не нужно было долго прикидывать цену, как большинству из нас.
— Он приезжал тогда с миссис Вейл? — спросил доктор.
— О нет. Не думаю, что в то время он был знаком с Сьюзен. Как я понимаю, они встретились после войны. Они поженились внезапно; тут все произошло как с покупкой дома.
— Когда здесь впервые появилась миссис Вейл?
— Месяцев семь назад. Терренс как-то раз приехал, устроил вечеринку и представил нам Сьюзен. До того мы не знали, что он женился. Думаю, даже Роджер Линдсей не знал.
— Почему вы говорите — «даже Роджер Линдсей»?
— Потому что Терренс привез Роджера сюда за несколько месяцев до того и поселил его в коттедже в поселке. Роджер был другом Терренса по городской жизни. Я просто подумала, что если кто-то знал что-нибудь о личной жизни Терренса за пределами Бруксайда, то это Роджер.