— Сорок восемь, — произнёс Кулешов. — Сорок восемь мин, товарищ лейтенант. Наших.

— На сколько хватит, Серафим?

— На трое суток нет. На двое, если экономить. На сутки, если как на перевозе.

— Как на перевозе и будем.

В полдень двадцать первого к опушке вышла рота. Развернулась, пошла по склону. Кулешов ударил в цепь. Немцы легли, поднялись. Он выстрелил снова.

Пыжов стрелял из-за камня в центре. Между очередями доносилась ростовская ругань. Жора научил.

Сивоконь со своими двенадцатью, пешими, без коней, которых съели, лежал на левом фланге, в березняке, и не пускал немцев в обход.

К вечеру немцы откатились к опушке. Отряд потерял четверых, немцы, судя по тому, что лежало на склоне, втрое больше.

За опушкой работал немецкий миномёт. По одной в минуту. Разрывы приближались к каменной выемке, где сидел Кулешов.

Серафим слушал выстрел, считал до разрыва. После каждого записывал цифры на ладони — бумага кончилась.

После седьмой немецкой мины он открыл глаза, поднял свой миномёт, повернул его на полградуса, выставил прицел и выстрелил дважды. За опушкой глухо ухнуло, потом ещё раз, сильнее, со вторичным разрывом, и немецкий миномёт больше не стрелял.

Кулешов сел обратно в выемку, посмотрел на свою ладонь, исписанную цифрами, и сказал Лёне, что звук идёт триста сорок метров в секунду, а мина летит медленнее, и если знать разницу, то можно найти что угодно, хоть бога. Лёня спросил, нашёл ли он бога. Кулешов сказал, что пока только немецкий миномёт, но это уже неплохо для начала.

Ночью колонны пошли через горловину. Пешие, конные, носилки, волокуши. С высоты слышались шаги и шорох снаряжения.

По колоннам били с обоих опорных пунктов. Под ракетами люди ложились, затем вставали и шли. На выходе передовые упёрлись в окопы. Первая попытка не удалась. Корпус вернулся в лес без огней.

Двадцать второго немцы пошли на высотку дважды, и второй раз с двумя танками. Лёгкими, старыми, чешскими, с короткими пушками, но танками, а у отряда было одно противотанковое ружьё, Власова, которое Пыжов принёс с перевоза и которое теперь было у Сивоконя.

С четвёртого выстрела Сивоконь попал первому танку в гусеницу. Тот развернулся на месте. Экипаж полез из люков. Пыжов дал очередь.

Второй дошёл до камней у вершины и встал между берёзами. Бил по флангу. Стволы деревьев валились в позиции.

Лёня подполз сзади со связкой гранат. Положил под гусеницу, откатился. Взрыв. Танк замолчал.

— Как догадался? — спросил потом Шатров.

— Р-рядом никого б-больше.

Ночью двадцать третьего корпус пошёл снова и снова вернулся.

Утром двадцать третьего в отряде было девятнадцать человек. Мин у Кулешова оставалось одиннадцать. Шатров ходил по высотке, от камня к камню, и считал людей, и знал, что сегодня будет последний день, потому что завтра ночью корпус пройдёт.

В третьем часу немцы пошли снова. Били до темноты. В сумерках с левого фланга поднялся Сивоконь. Из двенадцати оставалось семеро. Пошли пешком, с шашками, с тем же криком, что в феврале у станции. Немцы откатились. В тот вечер больше не атаковали.

Корпус прошёл горловину в ночь на двадцать четвёртое.

Шатров видел, как он проходил. Колонны шли всю ночь, до рассвета, и на этот раз не возвращались, и к утру с той стороны болота, с юго-востока, донеслась стрельба, другая, не немецкая, тяжёлая, частая: там били наши, десятая армия, навстречу.

Шатров стоял на камне у подбитого танка. Последние колонны уходили в болото, к выстрелам своих. Январь — июнь. Вышли. Не все.

Лёня поймал штаб группы в седьмом часу, на прощание, последний раз, и долго слушал, прижимая наушник здоровой щекой, и потом снял наушники и сказал, что штаб благодарит арьергард за высотку двести шесть и сообщает, что генерал с управлением вышел к своим в пять тридцать утра. Больше штаб ничего не сообщил.

Лёня выключил рацию и сидел, глядя на неё, и Шатров видел, что Лёня не знает, включать ли её снова, потому что больше, кажется, некого было ловить. Потом Лёня встал, закинул рацию за спину и пошёл к Пыжову, который кормил Бэтээра берёзовыми ветками с ладони, и встал рядом.

Утром на высотку пришёл штабной офицер, тот же, на той же кобыле, которую так никто и не съел, и сказал, что отряду сниматься и уходить с последними частями. Что горловину немцы закроют к полудню. Что с собой брать только ходячих.

— А лежачих? — спросил Шатров.

— Лежачих оставить. — Офицер не смотрел на него. — На попечение местных партизан. Приказ по группе. Нести не на чем, не на ком, некуда. Через болото с лежачими не пройти.

Партизанские полки разбиты. Хорн начнёт прочёсывать болота, как только уйдёт корпус. На острове сорок лежачих. Шатров посмотрел на капитана. Тот отвёл глаза.

Шура стояла у подножия высотки, у березняка, где собрались ходячие раненые, готовые идти. Она всё слышала и подошла к офицеру, встала перед ним, маленькая, в огромной, не по росту, гимнастёрке, в стоптанных сапогах, и сказала:

— Я не пойду.

— Товарищ санинструктор, приказ касается и медперсонала. Весь медперсонал выходит с корпусом.

— Я слышала приказ, — сказала Шура. — Я не пойду. У меня сорок лежачих. Я им обещала. Командир им обещал. — Она повернулась к Шатрову. — Товарищ лейтенант. Вы им в феврале в коридоре сказали: не вывезут самолётом, выведу сам. Я слышала. Бурцев слышал. Бурцев на острове лежит. С ногой.

Офицер что-то сказал, про трибунал, про дисциплину, про то, что медперсонал на вес золота. Шура его не слушала, стояла и смотрела на Шатрова. И все, кто был рядом, смотрели на Шатрова. Пыжов, Кулешов, Лёня, Сивоконь, девки из эшелона, раненые, которые могли идти.

Шатров переступил с камня на землю.

— Товарищ капитан, — ответил он офицеру. — Ходячие раненые уходят с корпусом. Сейчас. Все, кто может идти. Отряд их выведет до болота, до ваших, и сдаст. А потом я вернусь.

— Куда вернётесь, лейтенант?

— На остров. К лежачим.

Офицер помолчал, сел на кобылу и уехал.

— Кто со мной? — спросил Шатров у отряда. — Никому не приказываю. Кто хочет, идёт с корпусом, к своим. Это не трусость. Это приказ по группе.

Пыжов остался на месте.

— Где лейтенант, там склад. Где склад — старшина. Без Бэтээра мне к своим незачем.

Кулешов сказал, что оставшиеся мины бросать жалко. Лёня встал рядом. Девять санитарок подошли к Шуре. Первой — Тоня.

Сивоконь стоял с краю, со своими семерыми, и не двигался.

— Игнат, — сказал Шатров. — Тебе с корпусом.

— Знаю, — сказал Сивоконь. — Мне с корпусом. У меня люди.

Он подошёл к Шуре. Она стояла прямо, сжав губы, и смотрела на него снизу вверх, и все отвернулись, кроме Бэтээра, которому было всё равно. Сивоконь снял кубанку, выгоревшую до серого, с продранным верхом, и постоял с ней в руках.

— Шура, — сказал он.

— Иди, — сказала Шура. — Иди, Игнат. Корпус уходит.

— Я вернусь. После войны. В Иваново.

— Иваново большое. Не найдёшь.

— Найду. Ты там одна такая. Которая в валенках в июне. — Он надел кубанку. — Ты их береги. Валенки.

Шура поднялась на цыпочки, поцеловала его в щёку. Отвернулась, пошла к раненым.

Сивоконь повернулся к своим.

— Пошли.

Семеро спустились за ним к горловине. Он не обернулся.

Отряд вывел ходячих до болота к полудню, и сдал их конникам арьергарда, и повернул назад. Горловину немцы закрыли в третьем часу дня. Шли назад по тому же лесу, по которому неделю назад шли к горловине, и лес был тот же и не тот. Там, где неделю назад стояли биваки корпуса, у ручьёв, в оврагах, теперь было пусто, только кострища, обглоданные конские кости, брошенные котелки, рваные шинели, волокуши без раненых.

Над кострищами кружили вороны. Шатров шёл первым. Пыжов вёл Бэтээра с двумя ослабевшими санитарками на вьюке. Шура держалась за ремень. Кулешов нёс миномёт, Лёня — рацию.

Тоня несла сумку с бинтами. О Стрижове не спрашивала. На острове Шатров расскажет ей, где могила. За спиной стихали пушки десятой армии. Корпус вышел. Их четырнадцать и лошадь остались в кольце. До острова сорок километров.