Кулешов посмотрел на расчёты. Остатки от деления на девятнадцать, четыре, семь — полстраницы. Сложил листок, убрал. Нюрка и Митька переглянулись на полатях.

Кулешов не обиделся. Он сказал, что формула всё равно красивая, а у отца Никодима была хорошая память, и что если бы отец Никодим учился на мехмате, из него вышел бы толковый вычислитель. Пелагея ответила, что отец Никодим был толковый поп, и этого хватало.

Куличи пекли с утра, в субботу. Мука была немецкая, со станции, последний мешок, который Пыжов держал в неприкосновенном запасе с февраля и выдал только после того, как Пелагея пообещала ему первый кулич. Изюма не было, изюм заменили сушёной черникой, которую Нюрка и Митька набрали ещё прошлым летом и которая хранилась у Пелагеи в холщовом мешочке на гвозде.

Со всей деревни собрали три десятка яиц. Митька опускал их ложкой в чугун с луковой шелухой, доставал, смотрел на свет. Бледное — обратно. Пелагея не торопила.

Лёня Вишняков сидел рядом с Митькой на лавке и подавал ему яйца по одному, и оба молчали с одинаковой серьёзностью. Шура, проходя мимо с миской, сказала, что эти двое друг друга стоят: один красит до утра, другой до утра подаёт. Нюрка с полатей добавила, что Лёня красит лучше, потому что у него пальцы длинные, и Лёня покраснел и уронил яйцо, и оно треснуло, и Митька объявил, что треснутое красить нельзя, его надо съесть сразу, и съел.

Вадик Морозов, восемнадцатилетний, из второй волны, прибившийся к отряду в феврале у Луг, помогал Пелагее таскать дрова. Таскал он их молча, охапками больше себя, и Пелагея говорила, что Вадик у неё в хозяйстве лучший работник со времён покойного мужа, который тоже таскал дрова молча, потому что был немой от рождения.

Вадик молчал. Только Жаров, за которым он всюду ходил, знал: из Калуги, три сестры, хочет стать сапёром.

— Пелагея Ивановна, — произнёс Шатров, когда куличи стояли уже в печи и по избе поплыл такой запах, что даже Пыжов, сидевший у двери, перестал считать банки. — Может, вам с внуками в Дорогобуж на праздник? Там больница, там партизаны, там спокойнее.

— Пасху, командир, в своём доме встречают. Не в больнице.

— Гаврюшка пропал. Вы сами слышали.

— Слышала. — Она вынула из печи противень, оглядела куличи, поставила обратно. — Пусть пропадает. Гаврюшка всю жизнь пропадал. То в город за водкой, то от жены к Нюшке Кривой, то к немцам. Никогда не пропадал только от меня, потому что я ему самогон давала в долг. — Она закрыла заслонку. — Я от своей печи никуда не пойду. Ни на Пасху, ни после. Мне бежать поздно, командир. Мне шестой десяток.

К обеду из соседней деревни пришёл Сивоконь, пешком, в начищенных сапогах, с мешком за спиной. Мешок он поставил у порога и сказал, что это от эскадрона, к празднику.

— Что там? — спросила Пелагея.

— Сахар, хозяйка. Пуд. Товарищ капитан Буряк на немецком складе в Бекетове нашёл. Говорит, на куличи.

— Пуд сахара. — Пыжов медленно встал с лавки. — Пуд. Сахара. А мне товарищ капитан говорил, что у него сахару нет.

— Для вас нет, старшина, — сказал Сивоконь. — Для вас у нас никогда нет. А для Пелагеи Ивановны есть.

Он не сказал, для кого ещё, но все в избе посмотрели на Шуру, которая стояла у стола и растирала в миске белок. Шура, не поднимая головы, сказала, что если старший сержант такой хозяйственный, то пусть садится и растирает сам, у неё уже рука отваливается.

Сивоконь сел рядом с Шурой, взял миску. Расплескал белок. Она отняла, показала, вернула. Полчаса говорили только о белке. Пелагея прошла мимо Шатрова, шепнула:

— Ну вот. А ты говорил, думает.

Шатров оставил в Гридине двадцать пять человек: Пыжова, Стрижова, Кулешова с миномётом, противотанковое ружьё. Выставил посты на трёх дорогах, у реки и на огородах.

Остальных с Жаровым отправил к больнице. Буряк стоял в пяти километрах, в соседней деревне. Хорн знает избу. Когда придёт — неизвестно.

В полночь вся деревня сидела за столами. В избе все не поместились, и столы вынесли на улицу и поставили в ряд вдоль Пелагеиного двора, от крыльца до колодца. Застелили их скатертями, какие у кого были, и простынями, и одним парашютным куполом, который Пелагея достала из своего сундука и расстелила сама, сказав, что шёлк теперь всё равно не валюта.

На столах стояли куличи, высокие, с белыми шапками из взбитого с сахаром белка, и миски с крашеными яйцами, и немецкие консервы, которые Пыжов на этот раз выдал без всякого рейтинга, и самогон в бутылях.

Горели лучины и две керосиновые лампы, трофейные. Ночь была тёплая, первая тёплая ночь в году, с оттепелью, с запахом мокрой земли и талого снега, и с крыш капало.

Пелагея встала во главе стола с куличом. Попа в Гридине не было с тридцать седьмого. Она перекрестилась.

— Христос воскресе.

— Воистину воскресе! — ответила деревня.

Отряд тоже ответил, кто вслух, кто беззвучно, одними губами. Стрижов, комсомолец, ответил громко и сам удивился. Кулешов, неверующий по убеждению, ответил тихо и добавил, что это, в сущности, астрономический праздник, связанный с весенним равноденствием, но никто его не слушал. Пыжов перекрестился. Шатров не помнил, чтобы Пыжов когда-нибудь крестился.

Потом бились яйцами, все, парами, через стол, и деревня кричала, и хохотала, и каждый разбитый носок встречали стоном. Чемпионом оказался Пыжов, который победил Стрижова, победил Лёню, победил Митьку, отчего Митька чуть не заплакал, победил Кулешова, победил трёх баб подряд и Пелагею, и, только когда Шура, прищурившись, потребовала показать ей яйцо поближе, выяснилось, что яйцо у Пыжова деревянное, точёное, покрашенное в луковой шелухе вместе с остальными.

— Товарищ старшина! — закричала Шура на весь двор. — Это ж подлог!

— Это не подлог, это резерв, — сказал Пыжов с достоинством. — Мне его в Гридине ещё в январе один дед выточил. За банку сардин.

Пыжову не давали сесть. Шура хлопала себя по коленям, Лёня выговорил «товарищ старшина» без запинки и сам удивился. Митька забрался к Пыжову, потянулся к деревянному яйцу.

— Пелагея Ивановна, — крикнул через стол Жаровский хвост Вадик Морозов, и все обернулись, потому что Вадик заговорил впервые за вечер. — А правда, что ваш муж немой был?

— Правда, сынок. От рождения.

— А как же вы с ним жили?

— Хорошо жили. — Пелагея отломила кусок кулича. — Сорок лет. Я говорила, он слушал. Лучше мужа во всём уезде не было. Бабы завидовали. Их-то мужья разговаривали.

Двор снова грохнул хохотом, и Вадик покраснел до ушей и больше в тот вечер ничего не спрашивал.

Шатров ел кулич с черникой. На первом курсе ходили ночью к собору смотреть крестный ход. Ротный месяц ставил в наряды. Дома Пасху не отмечали: мать, учительница физики, в бога не верила, отец был в разъездах.

Теперь вокруг спорили над яйцами люди, которых он знал три месяца. За столом теснились, подливали друг другу, тянули через двор кулич.

Первая ракета взлетела над рекой в начале третьего.

Часовых у реки и на Кузьминской дороге сняли без выстрела. Над двором вспыхнула белая ракета. Пулемёт ударил из-за бани вдоль столов. Шатров рухнул на землю. Рядом закричала женщина, сверху посыпались срезанные ветки. Били по Пелагеиному двору.

— Кулешов! Баня!

Через полминуты хлопнул миномёт. За баней рвануло, пулемёт стих. Стрижов с пятёркой побежал к реке вдоль плетней. Пыжов бил по чёрным шинелям на огородах. С Кузьминской дороги ударили автоматы, на околице ответили.

Шатров добежал до колодца, пригибаясь, и там, за срубом, нашёл Пыжова, который лежал на боку и менял диск.

— Дети где, старшина? Дети в избе?

— Не знаю, товарищ лейтенант. Не видел. Тут как началось, все под столы, кто куда. — Пыжов вставил диск, передёрнул затвор. — Пелагеи тоже не видать.

— Вадик! — Шатров увидел Морозова у плетня, с противотанковым ружьём Кривцова, которое тот таскал после Сабирова. — Беги к Кулешову. Скажи, по огородам, за Пелагеиной избой, где хлев. Пять мин. Потом переносит на реку.