Лерика вся сжалась от этих слов:

– Мама, как ты можешь говорить такие ужасные вещи? – прошептала она сквозь слезы.

– Потому что я предпочитаю жить среди реальности, а не в фантазиях.

В ответ ее дочь вскочила и бросилась из комнаты. За столом повисло гнетущее молчание.

– Шаяна, лучше бы ты предпочитала иногда молчать, – Император тоже поднялся. – Спасибо за ужин.

Когда и за ним захлопнулась дверь, Шаяна выразительно посмотрела на мужа. Тэри невозмутимо поглощал салат и лишь пожал плечами в ответ.

Император вышел на воздух. Все, что ему сказала сестра, он сам обдумывал бесчисленное количество раз. Оттого ее слова были еще неприятнее: толкали его к бездне, в которую страшно заглядывать. Вздохнув, он двинулся по аллее, усыпанной листьями платанов, к взлетной площадке. Тихий плач заставил его остановиться. В глубине сада темнел чей-то силуэт. Шан подошел ближе и узнал Лерику. Она прижалась спиной к одному из исполинских деревьев и плакала навзрыд.

– Котенок… – Император тронул ее за плечо.– Котенок…

Он чувствовал себя идиотом за то, что слова не находились. Но ей они были и не нужны. Девочка уткнулась к нему в плечо.

– Я не могу больше жить с мамой… Она все время… – слезы не давали ей закончить. Шан растерянно гладил ее по спине. От такой неожиданной доверчивой близости хрупкой вздрагивающей фигурки его накрыла неловкость.

– Габриэлла ведь жива? Жива? – с надеждой спросила она, подняв на него распухшие, красные от слез глаза.

– Конечно, жива. И я ее обязательно найду. Хватит плакать, – он поцеловал ее в лоб. – Все будет хорошо.

– Можно я поживу у тебя во дворце? – неожиданно спросила Лерика. – Мне трудно здесь…

Шан удивленно посмотрел на племянницу и чуть помедлив сказал то, что должен был сказать:

– Ты можешь жить во дворце, не спрашивая разрешения. Это и твой дом тоже.

– Тогда забери меня прямо сейчас. Пожалуйста, – она умоляюще посмотрела на него. – Я быстро соберусь.

Император вздохнул. Похоже Шаяна не видит ничего, что происходит дальше ее носа.

– Поехали прямо сейчас, котенок. Я велю прислать за твоими вещами.

Сев в крейсер, Шан набрал сообщение сестре: «Лерика уехала со мной. Пусть погостит во дворце, вдали от твоего реалистичного отношения к жизни». Шаяна прочла его уже у себя в спальне и не смогла удержаться от самодовольной улыбки.

***

Габриэлла с тоской смотрела наверх, в крошечное окно, уже едва различимое в сумерках. По ее подсчетам, третьи сутки наказания истекли еще утром. Но никто не спешил выпускать пленницу. «Забыли они про меня что ли?

А может специально…» К вечеру она уже устала мучиться в сомнениях и просто ждала, укутавшись в оставленный Лорой плед. Ее соседка по камере вылезла из своей норы и чинно пошла вдоль стены, то и дело останавливаясь и поглядывая на нее. Розоватый голый хвост с достоинством тянулся за своей хозяйкой. Арестантка закрыла глаза. Всякий раз при виде крыс у нее все холодело внутри, хотелось биться, плакать и звать на помощь. Но так как это не имело бы никакого эффекта, Би даже не пыталась. Просто цепенела от ужаса у себя на койке. И радовалась, что они не выползают прямо из-под кровати.

Громыхнул замок, и тяжелая железная дверь отъехала в сторону. «320-я! На выход!» – крикнул конвойный, и Габриэлла, не помня себя от радости, выскочила в коридор, чуть не врезавшись солдату в грудь.

– Осторожнее! Заполошная! – гаркнул тот. – За мной.

Она послушно кивнула, с тоской представив, что поведет он ее скорее всего к интенданту. А его сейчас хотелось видеть меньше всего. Но Габриэлла ошиблась. Конвойный довел ее медблока. Распахнув дверь, заявил:

– Лора, принимай свою 320-ю! – и втолкнул арестантку внутрь.

Дождавшись, пока солдат уйдёт, медсестра подскочила и взяла Габриэллу за руку.

– Слава Богу всех Богов, я с утра тебя жду! А этот старый пес, Курум, забыл отдать распоряжение. Или не хотел. Сейчас не важно. Беги скорее в третью палату. Там Талли…

Би не дослушала, выражение лица Лоры было куда красноречивее слов. Она бросилась в сторону, через боковую дверь в коридор лазарета. В одиночной палате под серым больничным одеялом лежала мама Талли. Она казалась совсем маленькой и еще больше сморщенной, чем раньше. От тонкой руки тянулась трубка капельницы. Веки ее подрагивали, будто женщина смотрела какой-то сказочный яркий сон. Но, как только Габриэлла опустилась на край ее кровати, карие глаза распахнулись.

– Мама Талли, милая. Прости меня. Это я виновата…

Та слабо улыбнулась и тяжело, борясь со свистящим дыханием, заговорила:

– Это старость… Старость виновата… Как ты? Как твое дитя?

– Все нормально, нормально… Мама Талли, пожалуйста, выздоравливай, – прошептала она.

– Это вряд ли, Би. По дну черпаю…Нет больше сил…– она вновь прикрыла веки и будто бы задремала.

В палату вошла Лора и поменяла препарат в капельнице.

– Что с ней? – спросила Габриэлла.

– По всем признакам, ночью было кровоизлияние в мозг. Правая часть тела почти не слушается. Речь есть, но дышит с трудом.

В этот момент Талли снова открыла глаза. Габриэлла осторожно взяла ее за руку.

– Мама Талли, не оставляй меня одну, пожалуйста, – слезы комком встали в горле.

– Не плачь… Помни, кто плачет, тот погибает. А ты должна выбраться отсюда. Я знаю, ты обязательно выберешься, – она страшно захрипела и замолчала, набираясь сил, а затем снова заговорила. – Ты выберешься и будешь жить чудесную жизнь. И найдешь мою дочь. Марийку.

Габриэлла заплакала еще сильнее, и опустившись на колени перед кроватью, прижалась щекой к морщинистой ладони.

– Склонись ко мне, – прошептала Талли. —Сними шнурок с шеи…

Би дрожащими пальцами сняла со старушки простой черный шнурок и с удивлением посмотрела на оказавшийся в ее ладони кулон: серебряное солнце с витыми лучами, искусно переплетающимися с кожанной оправой. Такие подвески можно купить в любом храме в Мёбиусе. Солнце Богов. В детстве Габриэлла называла их: солнышко в домике.

– Найди      мою      Марийку.      Отдай      ей…Скажи,      она      плод      любви… Единственной моей…

– Я все сделаю, все, что захочешь, мама Талли.

Старушка кивнула и снова впала в дрему, из которой уже долго не выходила.

Габриэлла просидела у ее постели всю ночь. Обтирала то и дело сохнущие губы, укутывала бьющееся в ознобе тело одеялом. И плакала от страха перед приближающейся потерей. Под утро, когда небо за горами начало розоветь, но звезды еще ярко мерцали в морозном небе, старушка открыла глаза.

– Би….– тяжело прошептала она. —Би…Говорят ваши Боги милосердны. Говорят… если прочесть над умирающим молитву на древнем языке меабитов… ваши Боги заберут тогда к себе его душу. Прочти надо мной свои молитвы. Не хочу на суд к Богу всех Богов. Хочу в ваши чертоги… К нему хочу… Прочти, дитя, прошу…

– Мама Талли, пожалуйста… Пожалуйста, не бросай меня, – Габриэлла взяла сморщенную ладонь в свои.

– Прочти… прочти… время на исходе…

– Virtu viva, miabitu rondo. Virtu viva, vrtu beninturo…virtu viva, terra arte, terra korte, terra iminobele, – Би прошептала молитву, которую они с отцом повторяли каждый раз, вспоминая мать. Универсальную мольбу о помощи и защите для душ живущих и умерших.

– Как хорошо, как легко стало… Спасибо, дитя, спасибо!

Вошла Лора и с тревогой посмотрела на заострившееся за последние несколько часов лицо Талли.

– Стекло!      Стекло!      –      вдруг      крикнула      старушка      и      сжала      ладонь

Габриэллы.

– Что такое? Душно тебе? Я сейчас окно открою, – не поняла Лора.

Но маме Талли уже ничего не было нужно. Ее карий взгляд замер, устремленный куда-то в угол комнаты. Рука опала, на морщинистых губах застыла удивленная полуулыбка.

–Virtu viva, miabitu rondo. Virtu viva, vrtu beninturo…virtu viva, terra arte, terra korte, terra iminobele, – снова и снова повторяла Габриэлла, давясь рыданиями. Она гладила старушку по щеке и прижималась к ее ладони губами. – Virtu viva, мама Талли, Virtu viva…