– Лора, будь внимательна, у нее гриф «ЗЕРО», – предупредила дежурная.

– Да ты что! Вот это новости. Ну заходи, посмотрим кого это такого опасного      нам прислали, –      и она попятилась, пропуская Габриэллу в медицинский блок.

***

Тонкий, длинный, чуть крючковатый нос нырнул в результаты анализов, потом вынырнул и будто перст указующий уставился на Габриэллу. Карий взгляд пытливо изучал бледное осунувшееся лицо арестантки.

– 320-я знаешь, что говорят мне твои анализы? – спросила наконец Лора.

– Они говорят о том, что я беременна, – тихо ответила она.

– Стало быть ты в курсе. Ох, и что мне с тобой делать? Попасть на «отдых» в место, подобное этому, худший расклад для женщины в положении. Аппарат УЗИ у меня был допотопный и тот сейчас сломан, кардиотокографии и в помине не было, медикаментов нужных нет. А еще я смотрю твое дело и диву даюсь. В противопоказаниях любые обезболивающие, снотворные, седативные препараты. Ты понимаешь, что это значит? Наживую будем рожать! Если доносишь конечно. Здесь жизнь не сахар.

Габриэлла терпеливо дождалась пока медсестра закончит свою возмущенную тираду. Острый нос снова занырнул в бумаги. Помедлив, она решилась:

– Лора, а вы должны сделать пометку в деле о моей беременности? – осторожно спросила она.

Медсестра подняла на нее глаза.

– Конечно должна! С определенного срока есть послабления режима для беременных, потом малыша твоего надо будет в наши ясли определять. Все это в документах отмечается. Ты, кстати, знаешь какой у тебя срок?

– Примерно 9-10 недель. А если я попрошу не отмечать в карте? Бывают ведь случаи, когда женщины не подозревают о беременности до позднего срока.

– 320-я, ты соображаешь вообще? Предлагаешь мне служебный подлог?

– Я прошу о помощи. Вы сейчас рассказывали о том, как здесь тяжело оказывать помощь. Но я вижу у вас порядок, стеллаж с картотекой, ящики с препаратами все подписаны и даже каждый на ключ заперт, анафилактическая аптечка есть, все чисто, аккуратно. Халат вот у вас белоснежный… Вы неравнодушная… Как только в моем деле появится отметка о беременности, с большой вероятностью в скором времени меня отсюда увезут и убьют. Или просто не дадут моему ребенку появиться на свет. Помогите мне пожалуйста. Мне очень страшно. Я очень хочу выносить и родить моего сына.

– От кого интересно же ты залетела, что у ребенка, который только зачат, уже столько врагов? Ладно, не отвечай. Не мое это дело, – она внимательно посмотрела в серые глаза, которые сейчас действительно занимали практически половину лица. – Ну, допустим, не отмечу. Но тогда и пахать тебе придется наравне со всеми. Понимаешь?

– Я выдержу.

– Откуда знаешь, что сын будет?

– Просто чувствую.

– Ох непростая ты, непростая, – протянула Лора. – А если интендант лагеря в карту сунется? Вероятность, конечно, мала, ее я оставляю у себя, в деле просто общие пометки. Но у тебя гриф «ЗЕРО». Может и полюбопытствовать.

Знаешь кто обычно с таким грифом?

– Кто?

– Маньяки всякие, террористы опасные. За последние десять лет здесь в лагере впервые такая птица. – Лора помолчала, видно взвешивая факты.

– Говоришь убьют либо обоих, либо ребенка?

Габриэлла кивнула.

– Ладно, не вижу смысла тебе врать. Обычно тут наоборот меня слезно просят о другом… А ты… Ладно. Попробуем скрыть. Когда живот начнет расти, выбери на складе одежду на три размера больше. А я тебе бандаж дам. Протянем, не кисни. Как зовут-то хоть тебя скажи?

– БИ 320…

Лора закатила глаза:

– Это я и сама знаю. Ну не хочешь говорить, так и не надо. Буду звать тебя Би, – медсестра хлопнула ладонью, по закрытой папке. – Ну все, пойдем, определю тебя в отстойник. Ближайшие две недели проведешь на карантине.

***

Бледная одноместная палата, в которой две недели прожила Габриэлла, действовала угнетающе. Ей казалось, что весь мир съежился до размеров этого бесприютного пространства, с трудом вместившего узкую кровать и тумбочку. День и ночь она лежала, уткнувшись взглядом в крошечное, затянутое решеткой окно почти под потолком.

Изредка в нем мелькало солнце, но чаще было видно только глухое серо-снежное небо. Лора исправно по графику приносила ей еду. Но разговоров не разводила. Поэтому часами Габриэлла в тишине раз за разом прокручивала в голове все обстоятельства своего похищения. Жуткую мысль, что Шан мог так поступить с ней, она отбросила почти сразу. Ей вспоминалось страшный день в пустыне, когда он готов был взлететь на воздух вместе с ней. Вспоминалась его улыбка, когда он приехал к ней в «Медвежий угол» сквозь буран. «Он не мог! Не мог так поступить! Скоро он найдет меня!», – твердила она сама себе как молитву. «Мы с тобой не будем сомневаться! Иначе не справимся! А нам надо выжить! И вернуться домой!», – положив руку на живот, мысленно говорила она с ребенком. «Все будет хорошо! Если твой отец нас не найдет, то дедушка найдет точно! Все будет хорошо!».

Очередным утром Лора пришла к ней со сменой одежды.

– Сходи в душ и переоденься. Карантин окончен, – с порога объявила она и бросила ей на кровать стопку белья.

– А что дальше будет? – хриплым от долгого молчания голосом спросила она.

– Конвой вызову, отведут тебя к Интенданту. Он определит тебя в один из бараков, и прикрепит к какой-нибудь рабочей бригаде. Эх, с твоим грифом как бы в строгач не посадил, к отпетым. Ну ладно, как будешь готова постучи в дверь.

С колотящимся где-то почти в горле сердцем Габриэлла вышла в кабинет к Лоре.

– Би, конвой за дверью. Интендант у нас старый и упёртый как мул. Ни в коем случае не перечь ему, поняла? А то со свету тебя сживет.

– Не перечить – это значит что?

– То самое…

Лора вздохнула и обошла свой стол.

– Послушай, – она тронула ее за плечо. Эта часть работы была для медсестры самой тошной. Она знала, на что отправляет каждую вновь прибывшую арестантку и ничем не могла помочь. Только честно предупредить. И почему-то она давно не испытывала такого сочувствия, как к этой девчонке с огромными, совершенно не каймиарскими глазами. – Здесь мужчины берут тех, кого хотят. Сопротивляться – только себе вредить. Интендант редко игнорирует новеньких. Поэтому я и говорю: будь осторожнее и умнее. Тем более есть ради кого.

Она многозначительно скосила глаза на ее пока вовсе непримечательный живот.

Габриэлла кивнула. Внутри все почернело от страха и отвращения. Боги! Почему это все происходит? Почему именно сейчас?

Двое конвойных в темно-болотных куртках шли по обе стороны от арестантки. Она тяжело семенила, то и дело оскальзываясь в своих огромных, растоптанных ботинках. На крылечке административного здания остановились. Один из солдат отправился доложить начальству о новенькой. А Габриэлла тем временем тоскливо оглядела место, в котором очутилась. Отсюда ей были видны несколько зданий, на фоне остроскулых горных вершин, в смешных, похожих на лыжные шапки, снежных сугробах. День выдался солнечный, и большая площадка перед крыльцом искрилась узорчатым инеем. Вдалеке мелькали фигуры в таких же черных пальто, как у нее. Которые, к слову, совершенно не грели. Мороз по-хозяйски забирался за ворот и начинал самозабвенно впиваться в спрятанное под тонкий драп тело. Оно моментально покрывалось мурашками в тщетной попытке сохранить хоть немного тепла. И проигрывало, если арестантка продолжала стоять на ледяном ветру без движений. А Габриэлла продолжала, поскольку Интендант не спешил приглашать ее. Видимо решил тщательно изучить дело. Хотя что там изучать? Лора сказала, все данные засекречены. И когда дверь наконец открылась, у королевы не попадал зуб на зуб, непривычно легкая без волос голова, казалось, промерзла до самого мозга.

Посиневшую от холода ее и втолкнули в кабинет интенданта. Начальник лагеря, или иначе интендант, Магар Курум сидел за огромным угловым письменным столом. Он был поджар и слегка раскос глазами. Волосы его, перебитые проседью, окрасом напоминали шерсть горного волка. Такие же усы спускались до самого подбородка. Почти нереального черного цвета глаза, блестели в ярком свете лампы под потолком.