Вл. ЛИФШИЦ

Иван Владимирович Мичурин среди участников Всесоюзного слета юных натуралистов и техников 1932 г.

_{(фотография В. А. Иванова, печатается впервые).}

Какая строгость в еловом лесу! С тех пор, как густой щетинкой начали маленькие елочки борьбу за свет, сколько их погибло в этой борьбе, как изредилась эта буйная щетина. Но по-прежнему все-таки не оставалось ничего лишнего, чтобы могло протиснуться между ними новое живое существо из растений. Сколько хвоинок свалилось вниз, чтобы прикрыть землю, сохранить под ней влагу, не дать вырасти ни одной лишней травинке.

Суровая строгость в еловом лесу. От колючих отмерших сучьев внутри леса почти невозможно ходить, и наружи на опушках ели стерегущие, как монахи, опускают одежду свою темную до самой земли. Сомкнувшись настороже, не дали бы они проникнуть внутрь леса легкому крылатому семечку березы или осины, и те, которым удалось бы сверху проникнуть, погибли бы все на сухой хвойной подстилке. Никому бы не дали елки подняться к свету между собой.

Долго бы стоять такому мрачному лесу в таежном безлюдье, пока бы молния не ударила и не зажгла бы. Пожаром, огнем обыкновенно кончается лес в таежном безлюдье.

Но к этому нашему лесу пришел человек, пошалил топориком, осветил мрачный лес, и пока собрались старые елки, светолюбивые деревья, березы и осины, забросали все поляны сплошь своими легкими крылатыми семенами.

Тогда все, что копилось в земле под толстым слоем хвойной подстилки, открылось, и буйные светолюбивые травы пробились сквозь хвою, появилась ароматная ягода земляника, белые грибы под березами. Каждая травинка, каждый грибок, каждый цветочек и молодое лиственное деревце своим появлением, и цветением, и ростом стали рассказывать дивные вещи о тайнах, заключенных в семени В лесу началось возрождение — дело рук человека.

Серо и тепло, выше нуля, но ходить в валенках еще можно. Я спустился вниз к Вертушинке и решил пробить себе берегом речки дорогу в глуши зарослей между этими горами, едва расступившимися, чтобы пропустить речушку. Глушь обняла меня, и вдруг где-то за горами, за снегом, за лесом закричал петух. Радовал меня когда-то давным-давно крик петуха, и теперь мне было так, что не за снегом, лесами, горами кричит петух, а за моими годами: оттуда, перелистывая пережитое, еще мог все-таки пробиться ко мне радостный крик моего детства.

Тогда открылось мое сердце, и мне захотелось поискать чего-нибудь возле себя, не найдется ли и тут чего-нибудь такого веселого.

Вот вижу, как хмель плотно обхватил ольху, и стал думать, оттого ли это дерево стало сохнуть, что хмель его засушил, или же, наоборот, хмель и явился только потому, что дерево стало сохнуть.

Не имея возможности понять причину и стать на сторону то ли дерева, то ли хмеля, я представил их на суд людей. И воображаемые люди мои разделились. Одни говорили о хмеле:

— Ах, какой паразит, засушил такое славное дерево!

Другие напротив:

— Молодец хмель! Сколько бы горя внес в человеческий мир вид умирающего дерева, но явился хмель, взял себе остатки жизни и отдал их на радость людям.

Я колебался, куда мне стать: за хмель или за дерево. Я уже решил было так, что по человечеству нельзя мне оставить умирающее дерево, я даже взялся было рукой за пучок хмеля, чтобы его отодрать, но тут вдруг опять этот петух моего детства: из-за гор и снегов, и лесов, и годов моих закричал. Я обрадовался, вспомнил далекие радости прошлого, и забыл спор, и оставил хмель подниматься на засыхающем дереве.

_{Рассказ написан по сценарию, разработанному совместно с Б. Старшевым.}

В сумерки в дом к Мурашовым Вася Спешнев привел своего деда Лариона.

Ларион, высокий, жилистый, с вислыми, пожелтевшими от табака усами, аккуратно вытер о половичок ноги, распахнул дверь и, нацелившись глазами в передний угол, размашисто перекрестился.

— Дедушка! Что ж ты на Почетную грамоту молишься! — фыркнул Вася, худощавый смуглый подросток, и обратился к хозяйке дома, которая что-то шила на швейной машинке:

— Тетя Лиза!.. Вот он… привел.

Елизавета Власовна Мурашова, пожилая, рослая женщина, поднялась из-за машинки и шагнула навстречу деду.

— Здравствуй, Ларион Иванович!.. Присаживайся, гостем будешь…

— Что это ты на меня ребят напустила? — Ларион подозрительно посмотрел на хозяйку дома и присел на широкий сундук около двери. — Ходят по пятам и знай одно твердят: «Пойдем да пойдем к Елизавете Власовне». Так о чем же у нас разговор будет?

— Сам знаешь, Иваныч, о чем, — усмехнулась Елизавета Власовна. — Не первый раз начинаем. Ну, так как — будет твое согласие?..

Ларион усмехнулся, закурил цыгарку и спросил Елизавету Власовну, что она шьет.

— Мужнин костюм перешиваю, — объяснила хозяйка. — Чуток укорочу, в плечах обужу — и как раз на Федю. Поднесу ему вроде подарка к экзамену… А потом он в город в нем поедет, в институт. Пусть носит на здоровье.

— Значит, взаправду старшего-то в город отпускаешь? — переспросил Ларион. — Насовсем? Боишься, как бы от других не отстать. Храбришься, Власовна!

Елизавета Власовна вздохнула. Конечно, нелегко было ей, оставшейся после гибели мужа на фронте с троими детьми, растить и одевать их, обувать, доставать учебники. И вот, наконец, ее старший заканчивает десятилетку. Казалось, можно Елизавете Власовне и отдохнуть малость. Но нет, она твердо решила не отставать от соседей и отдать сына учиться в город.

— А чем же Мурашова хуже других? — с ноткой обиды заговорила Елизавета Власовна. — Уж я ничего не пожалею, а Федора до дела доведу.

Вошел Федя, скуластый, белобрысый, с пачкой книжек, перевязанных ремешком. Увидев Васю Спешнева и деда Лариона, он облегченно вздохнул:

— Вы уже здесь? А я вас ищу.

— Ты что, тоже за мной охотишься? — спросил Ларион.

Федя протянул Лариону районную газету с отчеркнутой карандашом заметкой. Старик нацепил на нос очки и, подойдя к лампе, медленно прочел: