— Ого, вот это здорово, — говорит он и приседает перед дочкой. — Я буду недалеко, ладно? Если я понадоблюсь, я тут как тут.

Как только Джо возвращается в столовую, я занимаю его место — присаживаюсь рядом с девочкой.

— Как тебя зовут, солнышко? — спрашиваю я, убирая волосы с ее лица.

Она облизывает сухие губы, ресницы дрожат и опускаются.

— Сабрина, — отвечает тихо.

— Привет, Сабрина. А меня зовут Меган.

Она такая горячая, что мне очень не хватает градусника. Похоже, у нее температура.

— Можешь сказать, что именно болит?

Она морщится и подтягивает колени к животу.

— Живот.

— Может, ты что-то съела, и тебе это не пошло? Слишком много рождественского печенья?

Она качает головой.

— Я ничего не ела.

Она хмурится, на лбу собираются складки, и из горла вырывается тихий стон.

— Больно, больно, больно.

Подозрение начинает настойчиво зудеть где-то в глубине сознания, пока я смотрю на то, как она свернулась клубком, на то, как напряглись плечи.

— Сабрина, как давно у тебя болит живот? Ты помнишь? Начал болеть еще до того, как ты сюда приехала?

— Немного, — говорит она. — Мамочка сказала, что я, наверное, просто проголодалась.

— Сейчас боль сильнее, чем была раньше?

Сабрина кивает.

Я пододвигаюсь ближе и сажусь на журнальный столик, перебирая варианты.

Скорее всего, это ничего страшного. У детей живот болит тысячей безобидных причин.

Но у Сабрины боль очень сильная. Плюс температура и то, что она совсем отказывается есть — все это может означать что-то серьезнее. Например, аппендицит. А если это он, Сабрину нужно как можно быстрее везти в больницу.

Я кладу руку ей на колено.

— Послушай, ты сможешь ненадолго вытянуть ноги? Только чтобы показать, где именно болит.

Сначала Сабрина мотает головой.

— Если мы сделаем это очень быстро? — мягко прошу я.

Она медленно выпрямляет ноги, снова стонет от боли. Я переношу ладонь на нижнюю правую часть живота и легонько надавливаю поверх нарядного платья.

— Вот тут?

Она кивает и всхлипывает.

— Я хочу к папе.

Я снова укрываю ее пледом.

— Я сейчас его приведу, ладно?

Быстро иду в столовую и жестом зову Джо вернуться к дочери, а сама бегом поднимаюсь к комнате Ноя.

Я почти уверена, что это аппендицит. Но я еще не до конца в профессии — пока не сдам экзамен на лицензию. Могу ли я быть настолько уверена, чтобы сорвать семейный праздник и отправить всех ночью в больницу в Силвер-Крик?

Наверное, да — будь я здесь одна.

Но я не одна. И, подозреваю, Ной ставил диагноз «аппендицит» куда больше раз, чем я.

Я стучу в дверь, сердце бешено колотится.

— Ной? — зову я, стучу снова, уже настойчивее.

Наконец дверь распахивается. И… о боже. Похоже, мои недавние фантазии сбылись: Ной стоит передо мной абсолютно, безоговорочно без рубашки. На нем только спортивные штаны, сидящие низко на бедрах, голая грудь, волосы еще влажные после душа. И его татуировка на предплечье — теперь я вижу ее целиком: дерево, ветви и листья поднимаются по руке и обвивают бицепс.

Мне еще никогда не было так горько от того, что долг — и моральный, и профессиональный — требует забыть о виде обнаженного торса Ноя и сосредоточиться на проблеме.

— Привет, — выдыхаю я слишком хрипло. — Ты занят?

— Нет, совсем. Что случилось? — Он все еще держит в руках полотенце и, поднимая руку, вытирает волосы.

— Кажется, нет. То есть… все не очень хорошо. По-моему, у девочки на диване в гостиной аппендицит.

Он хмурится и швыряет полотенце на кровать.

— Насколько «по-моему», по-твоему? — Он уже идет к комоду, выдвигает ящик, достает футболку и натягивает ее через голову.

— У нее температура. Она с самого приезда ничего не ела, но при этом дикая боль внизу справа. Я могла бы просто отправить их в больницу, но это наверняка поставит крест на празднике. Я хотела, чтобы ты сначала посмотрел ее. На всякий случай.

Он кивает.

— Все правильно. Ты правильно сделала, что пришла.

Ной быстро вытаскивает из-под кровати спортивную сумку и достает стетоскоп. У меня от одного этого жеста выступает облегчение: он готов помочь.

— Пойдем, — говорит он, и мы спускаемся вниз.

Когда мы возвращаемся в гостиную, Сабрина уже сидит у отца на коленях, а рядом женщина, которую я принимаю за ее маму. На ее лице та же тревога, что и у мужа.

— С ней правда все плохо, да? — спрашивает Джо, когда я подхожу.

Я не отвечаю и просто отхожу в сторону, показывая на Ноя.

— Джо, это мой друг, Ной, он врач. Думаю, вам стоит позволить ему посмотреть Сабрину, хорошо?

Джо сразу соглашается, и Ной берется за дело. Большинство родственников уже бросили стол и выстроились по периметру комнаты, наблюдая за тем, что он делает.

Точно как вчера, когда он занимался мной, его движения быстрые и уверенные, голос спокойный. Он объясняет Сабрине и ее отцу, что делает, пока пальпирует живот, потом прикладывает стетоскоп, прослушивая кишечные шумы. Я никогда не отрицала, что ценю спортивный пресс и рельефные руки. Приятно, что у Ноя все это есть. Но, честно говоря, больше всего меня притягивает компетентность. Умение. В тот момент, когда я вижу, как он делает то, чему учился долгие годы, он кажется невероятно притягательным.

Закончив осмотр, он переводит взгляд на меня и едва заметно кивает.

Приятно оказаться правой. Но от этого не легче за Сабрину. Потому что она проснется в рождественское утро в больничной палате.

Ной помогает Сабрине устроиться у отца на руках, а потом идет с ними к двери. Сейчас им проще самим доехать до больницы, чем ждать, пока приедет скорая, а потом еще будет спускаться с горы. Но Ной обещает позвонить заранее и предупредить больницу.

Через несколько минут остальные Питерсоны тоже собираются уйти: надевают пальто, собирают сумки и подарки, которыми обменялись до ужина. Я не могу их винить. Продолжать праздник в такой ситуации странно. Но по обрывкам разговоров кажется, что они не отменяют встречу, просто переносят ее в больницу, чтобы быть рядом и знать, как дела у Сабрины.

Как только я понимаю, что у них такой план, я помогаю поварам аккуратно упаковать тройной шоколадный чизкейк, который семья собиралась подать на десерт.

Я стою на кухне, по локоть в контейнерах, когда вижу, как Ной выходит из своей комнаты, уже в ботинках и куртке, и направляется к задней двери. Я хмурюсь, глядя на него. Что-то не так. В его плечах — напряжение, челюсть сжата, брови сведены.

— Ной, — зову я.

Но он не останавливается. Даже не смотрит в мою сторону. Просто открывает дверь, выходит в темноту и закрывает ее за собой громким, тяжелым звуком.

На кухне шумно, возможно, он просто не услышал меня.

Но я прекрасно понимаю другое: Ной приехал в Stonebrook, чтобы отвлечься от медицины, а теперь второй вечер подряд его просят делать ровно то, от чего он бежит. Он не колебался, когда помогал Сабрине — он и не стал бы. Точно так же, как вчера не колебался, когда помогал мне.

Но вчера, когда мы говорили, я не почувствовала, что он хоть как-то продвинулся в своих переживаниях. Его шесть недель заканчиваются. Он не знает, чего хочет. И вот — два вечера подряд, когда его снова ставят в положение врача, которым он не уверен, что хочет быть. Глупо было бы не подумать, что он расстроен. Или, как минимум, подавлен.

— Ну вот, это последний кусок, — говорит Кендра.

Менеджер кейтеринга стоит рядом, нарезает чизкейк и передает мне, чтобы я раскладывала его по контейнерам. Последний кусок — значит, мы закончили. Она забирает контейнеры и складывает их в сумку у ног.

— Отлично. Спасибо, — говорю я. — Я отнесу это вперед.

— И это тоже, — говорит Кендра, вытаскивая поднос с рождественским печеньем. — Скажи им, что мы положили пластиковые вилки.

Проходит еще минут десять, прежде чем последние Питерсоны выходят за дверь. То теряет кто-то куртку, то кошелек, то маленький мальчик умудряется потерять один носок — только один.