Его рука скользит с моей спины, задерживается на локте, будто хочет убедиться, что я не упаду, и лишь тогда отпускает.

Я опускаю ладони с его груди и делаю шаг назад, надеясь, что пылающие щеки он спишет на мороз. Хотя правда в том, что я едва держусь, чтобы не растаять от смущения.

Хотя... возможно, и смущаться особо нечего. Он явно хотел меня поцеловать. Признаки были все. Он даже наклонился так низко, что наши носы коснулись.

Так почему же он отступил?

Разочарование остро кольнуло, и я отворачиваюсь, заставляя себя смотреть куда угодно, только не на Ноя.

Последние дни он меня раздражал, сбивал с толку, выводил из себя. Но и зацепил, и удивил, и заставил хотеть большего. Гораздо большего, как оказывается. Потому что я еще никогда так не расстраивалась из-за несостоявшегося поцелуя.

— Мне стоит... — Ной кивает на елку и поднимает пилу.

— Да. Хорошо, — говорю я. — Спасибо, что... — я вяло машу рукой вдоль своего тела, словно это достаточное объяснение, почему я едва не навернулась. — Поймал меня.

Ной криво усмехается.

— Это так называется?

Я задорно приподнимаю брови, радуясь, что он не делает вид, будто ничего не произошло.

— К сожалению, этим все и ограничилось.

Сначала я думаю, что Ной не расслышал, но когда он нагибается и ставит пилу к стволу, я ловлю на его лице едва заметную усмешку — он, конечно, все понял.

Когда мы тащим елку обратно к дому, я невольно представляю, как мы с Ноем будем вместе украшать дом под музыку, пить гоголь-моголь и развешивать игрушки, будто попали в рождественский фильм про любовь. Он ведь сам сказал, что может помочь.

Но после почти-что-поцелуя на склоне я бы не удивилась, реши он исчезнуть сразу, как только елка окажется в доме.

Однако он этого не делает. Как только пихта стоит в подставке, мы вместе переносим коробки с украшениями вниз, а потом он разжигает камин и принимается вплетать гирлянды в ветки.

Я включаю рождественскую музыку, и очень скоро полностью погружаюсь в магию превращения дома на ферме Stonebrook в зимнюю сказку. Оливия говорила, что можно обойтись без излишеств, но, честно говоря, начав, я уже не могу остановиться.

Крошечная деревушка со снежными крышами. Гирлянда с огоньками. Игрушки всех цветов радуги. Ароматные шишки, пахнущие корицей. Красивая рождественская сцена и набор медных фигурных елок, которые я ставлю на каминную полку, где они отражают колеблющийся огонь.

Вечер получается вовсе не кинематографичным. Ни поцелуев под омелой, ни уютных объятий у камина. Но мы периодически ловим взгляды друг друга. И каждый раз, проходя мимо, он касается моей руки, плеча или поясницы.

И каждый раз по коже будто пробегает искра, усиливая мое чувство его близости. Чем дольше мы вместе, тем больше он расслабляется, и я начинаю думать, что, возможно, понемногу его понимаю. Он тихий и немного напряженный. Ценит одиночество и не любит пустые разговоры. Ему удобно, если окружающие считают его угрюмым — так его чаще оставляют в покое. Но чем лучше я его узнаю, тем яснее вижу его мягкость. Он внимательный, продуманный и умеет слушать. Я ловлю себя на том, что рассказываю ему то, чего не говорила никому: как мне было, когда моя лучшая подруга вышла замуж за моего брата. Как это странно, одновременно радоваться и ощущать, что теряешь понемногу обоих. Мы говорим о моих родителях, о друзьях в Нью-Йорке, а он рассказывает о летах на ферме, как гонялся за поросятами, лазал по горам и ел яблоки прямо с веток.

Проводить время с Ноем — удивительное сочетание новизны и чего-то родного. С ним одновременно волнительно и спокойно, будто я знаю его всю жизнь.

Я не понимаю, как это возможно, но рядом с ним это правда.

Наконец, я вешаю последнюю игрушку и останавливаюсь в центре комнаты, медленно поворачиваясь, чтобы полюбоваться результатом.

Красота. Такая, что я искренне надеюсь, погода позволит Питерсонам приехать.

А если нет — Ной прав. Мне все равно быть здесь на праздники. Приятно, что дом теперь выглядит по-настоящему рождественским.

— Отлично получилось, — говорит Ной, появляясь в проходе из столовой. Он ушел на кухню, говоря, что поставит разогреваться глинтвейн из холодильника. — Как и обычно.

— Правда? — я поворачиваюсь к нему. Он стоит, прислонившись к косяку, руки свободно скрещены на груди. Он выглядит расслабленным, довольным и до боли привлекательным.

— Если ты устанешь от медсестринского дела, у тебя неплохой шанс стать декоратором.

Я улыбаюсь.

— Я не устану, но полезно иметь запасной план.

— Хочешь сидра? Уже почти горячий.

Я уже слышу аромат корицы и гвоздики, и от него у меня текут слюнки.

— Конечно! Но я сначала обмотаю гирляндой столбики на крыльце.

Ной кивает.

— Сейчас выключу плиту и выйду помочь.

Я выношу на крыльцо коробку с гирляндой и быстро обматываю перила, но по бокам лестницы стоят колонны, и мне очень хочется украсить и их. Для этого потребуется стремянка.

Разве что…

Я проверяю, насколько прочны перила. Широкие, плоские и очень надежные. Их точно хватит, чтобы выдержать меня. Я зажимаю гирлянду зубами, хватаюсь руками за перила и подтягиваюсь.

Баланс нахожу не сразу, но, встав на ноги, аккуратно обматываю левую колонну. Наверху даже есть маленький крючок — похоже, гирлянду тут подвешивают каждый год. Я фиксирую конец и довольно вздыхаю.

— Идеально.

И в этот момент моя нога соскальзывает. Я теряю равновесие и падаю вперед, прямо на заснеженный газон, с громким «ух».

Не знаю, что хуже — шлепнуться вперед в сугроб или назад на крыльцо. Земля ниже на метр, но снег хотя бы смягчил падение.

По крайней мере, я надеюсь.

Я лежу неподвижно, пытаясь понять, что болит. Я приземлилась на левую руку, ладонь горит от холода, бедро ноет, снег уже промочил брюки. Но, возможно, это самое неприятное?

Я пробую повернуться и сесть и... о нет. Все далеко не так хорошо.

Боль в плече такая острая, что у меня мутнеет в глазах. Меня накрывает волна тошноты. Я перекатываюсь на спину и закрываю глаза, заставляя себя не вывернуть желудок. Это именно та боль, после которой рвут.

Я дышу медленно, слезы выступают сами собой, когда шок от падения отступает и я понимаю, насколько сильно болит плечо. Все остальное на этом фоне исчезает.

Неужели я сломала плечо? Или руку?

Я тихо ругаюсь, и в этот момент открывается входная дверь.

— Меган? — зовет Ной. Слышу, как он замечает меня, потому что он тоже ругается, а потом быстро сбегает по ступеням.

Через секунду он уже на корточках рядом со мной.

— Что случилось? Ты ушиблась?

— Упала с перил, — говорю я, не открывая глаз. — Вешала гирлянду.

— Лежи спокойно, — мягко просит он. Его руки сразу оказываются на мне. Он проверяет ноги, руки, откидывает волосы с шеи, проводит ладонями по ключицам. Когда он добирается до плеч, я вздрагиваю и резко втягиваю воздух.

— Думаю, я что-то сломала, — говорю я. — Очень болит.

— Пошевели пальцами, — просит он, скользя ладонью по моей левой руке.

Я пытаюсь — его уверенность заставляет меня доверять. Но получается плохо. Я чувствую пальцы, они касаются снега, но они немеют и покалывают, будто в них почти не идет кровь. Я пытаюсь поднять руку, чтобы посмотреть... но не могу.

Вообще.

— Ной, я не могу поднять руку, — говорю я, ощущая подступающую панику, от которой меня опять тошнит. — Отвези меня в больницу.

— Просто дыши, хорошо? — говорит он. — Дыши ровно. — Его руки снова на моем плече, он прощупывает его осторожно, будто ищет что-то конкретное.

— Мне нужна больница, — говорю я. — У меня же медицинская подготовка. И я уверена, что сломала что-то.

— Ты ничего не сломала, — говорит он спокойно. — По крайней мере, так не похоже. Но ты вывихнула плечо.

Я не знаю, откуда он может это знать, но по тому, как он это произносит, понимаю: он прав.