— Стой, — говорю я, вдруг осознавая. — Если у тебя три брата и ни одной сестры… значит, Оливия — единственная девушка? Во всей родне?

Ной кивает.

— Ага. Нелегкая роль, да?

— И других кузин нет?

— Не по линии Хоторнов. У нее есть какие-то по маминой линии, но у моего деда и Рея только мальчишки. Восемь парней и Оливия.

— А она где в общем списке? Старшая? Младшая?

— Самая младшая в своей семье, — говорит Ной. — И младше меня. Но старше остальных моих братьев. Мы с Флинтом одного возраста.

У меня по коже пробегает ток. Флинт. Тот самый Флинт Хоторн. Ной говорит о нем так, будто это обычный человек. Будто не мужчина, который получил Оскар.

И Ной вырос рядом с ним.

— Меган, — говорит Ной, и я мгновенно выныриваю из своих мыслей.

Он смотрит на меня с таким выражением, будто ему пришлось повторить мое имя не один раз. Щеки вспыхивают.

— Что? — спрашиваю я, делая вид, что ничего не было.

Его губы поднимаются сбоку.

— Ты думала о Флинте, да?

— Что? Нет. Конечно нет.

Он поднимает бровь.

— Врушка.

— Я не вру! — говорю я, но даже сама себе не верю.

Он только смотрит.

— Ну ладно. Думала. Но только о том, как странно, что у тебя в семье есть такая знаменитость.

Ной убирает телефон.

— Наверное, это не так уж отличается от того, как у тебя брат — профессиональный хоккеист. Он для всех — звезда, а для тебя он просто Алек. У Флинта то же самое. Для меня он просто брат моего брата.

Алек и правда — совсем другой уровень славы. Но я понимаю, что Ной имеет в виду.

— Ты когда-нибудь расскажешь, где вы с моим братом пересекались? — спрашиваю я. Я сама удивляюсь собственной смелости. Наверное, потому что Ной явно решил меня немного подразнить и теперь мне можно в ответ.

— Ты меняешь тему, чтобы не признаваться, что влюблена в моего кузена?

— Я не влюблена в твоего кузена.

— Он был самым сексуальным мужчиной года по версии People Magazine.

— Привлекательность — дело вкуса, — говорю я. — А ты меняешь тему, чтобы не рассказывать о своей работе?

В глазах Ноя что-то вспыхивает и сразу гаснет. Его челюсть сжимается. Он проводит рукой по бороде.

— Я работаю на ферме Stonebrook, — произносит он так, будто обсуждение закончено. А потом выдыхает: — И именно поэтому я знаю, где достать для тебя идеальную елку.

Я слышу, как он произносит «для тебя». Будто делает это не ради Рождества и не ради Оливии, а ради меня.

В груди трепещет что-то упрямое, теплое, опасное.

Я делаю шаг к нему, раскрывая ладони, словно сдаюсь.

— Ладно. Тогда поехали за елкой.

Я ожидаю, что Ной поведет меня к пикапу, но оказывается, идеальная рождественская ель растет в шаге от фермерского дома. Мы сворачиваем к сараю за инструментами, где Ной берет пилу с широкими зубьями, а потом идем на склон примерно в пятидесяти метрах за домом. Останавливаемся перед огромной пихтой с раскидистыми зелеными ветвями, тянущимися к небу.

Я мало что понимаю в хвойных деревьях. В нашем доме стояла искусственная елка, потому что другой не было, но эта выглядит так, будто ее нарисовали для детской книги.

Правильная форма. Правильные густые зеленые иглы.

— Ты издеваешься? — спрашиваю я, подходя ближе. — Она просто... растет тут? Прямо рядом с домом?

Ной откашливается.

— Не случайно.

Я оглядываюсь и замечаю, что поблизости нет ни одного дерева, похожего на это.

— Нет?

Он подходит к ели, обходит ее по кругу, потом наклоняется и нажимает ладонью на ствол, будто проверяет прочность.

— Мне было лет восемь или девять, — наконец произносит он. — Мы приехали на ферму, как всегда. Дядя Рей взял меня и Флинта в питомник Томсонов за елкой. У них был огромный шатер, полный деревьев, но эта стояла в кадке у входа. Всего пару десятков сантиметров высотой, и ее не продавали — она просто служила украшением. А я внезапно решил, что хочу именно ее. — Ной качает головой и тихо смеется. — Мы с Флинтом спорили. Он хотел найти самую высокую елку и не понимал, почему я зациклился на этой.

— А почему ты? — спрашиваю я, и Ной лишь пожимает плечами.

— Кто знает. Может, мне просто хотелось пойти наперекор. Но думаю, мне нравилось, что она живая. С корнями, с землей. Что сможет расти и дальше, даже после праздников.

— Красиво звучит, — говорю я. — Они позволили тебе ее купить?

— В конце концов, да, — отвечает Ной. — Не знаю, что сказал дядя Рей или пытались ли ему отказать. Я знаю лишь одно: мы привезли эту крошечную елку домой и поставили рядом с большой, которую купили для дома. Она стояла на крыльце, и я за ней ухаживал, будто это мой питомец. Флинт считал меня сумасшедшим, но после Нового года дядя Рей привел меня сюда, и мы посадили ее вместе.

— И ты думаешь, я позволю тебе ее срубить? — спрашиваю я. Честно говоря, он в своем уме? Дерево теперь метра три. С такой историей он правда хочет его срубить?

— Не стал бы, — говорит Ной, подходя ближе. — Если бы не одно «но». Оно уже не развивается. — Он подзывает меня и указывает на основание ствола, отодвигая ветки. — Вон там, у корней, ствол начал размягчаться. Я вызывал лесовод на прошлой неделе. Ничего хорошего.

— И ты ничего не можешь сделать?

Ной качает головой.

— К сожалению, нет. Оно не растет уже несколько лет. Говорят, высоты не хватает, климат неподходящий. Слишком сыро. Слишком влажный воздух. Ему, можно сказать, повезло, что оно прожило так долго.

— То есть оно умирает? — спрашиваю я, и от этой мысли мне становится грустно.

— Что-то вроде этого, — отвечает он. — Может, продержится еще пару лет. Но ему тут не по себе.

Я провожу ладонью по ветке и замечаю сухие коричневые иглы на концах отдельных побегов. Их немного, но, думаю, у дерева, которое растет в земле, их вообще не должно быть.

— Ной, мне не нужна елка сегодня. Или вообще не нужна. Если погода не улучшится, семья Питерсон может и не приехать. Не хочу рубить твое дерево зря.

Он поднимает взгляд на крону, ставит одну ногу на камень, держит пилу свободно, будто не замечает ее веса. На этом склоне, в брезентовой куртке, с бородой и, прости Господи, пилой в руке, его и без того суровая мужская энергетика удвоилась.

Я три года жила в городе, и подобную брутальность не видела давно. И она... определенно на меня действует.

— Это не будет зря, — наконец говорит Ной. — Даже если Питерсоны не приедут, Рождество все равно наступит. Я буду здесь. — Он смотрит на меня и чуть пожимает плечами, будто ему трудно произнести следующее: — И ты тоже.

От этих слов я ясно понимаю: под суровой внешностью Ноя прячется человек, который совсем не хочет встречать праздники в одиночестве, каким бы неприступным он ни делался при родных.

Воодушевленная его признанием, я подхожу к нему, становлюсь на носки, обхватываю его предплечье ладонями и целую в щеку.

Кожа над бородой теплая, несмотря на холодный воздух. Я задерживаюсь, едва касаясь его носом и вдыхая его запах.

— Спасибо, — тихо говорю я. — Для меня это много значит.

Когда я опускаюсь на пятки, рыхлый снег сдвигается под ногами, и я теряю равновесие. Я только успеваю качнуться, как Ной удерживает меня, обвивая рукой мою талию и притягивая к себе.

Я инстинктивно кладу ладони ему на грудь.

— Осторожно, — произносит он глухо, чуть хрипло.

Я поднимаю голову, его лицо совсем рядом, голубые глаза смотрят прямо на меня.

Как и тем утром на кухне, его взгляд накрывает меня, и мое лицо вспыхивает. Я прикусываю губу, и взгляд сам падает на его губы. Они так близко, что я вижу золотистые искры в бороде и крошечную родинку под нижней губой.

Его рука сжимается у меня на спине, пальцы ложатся увереннее. И на мгновение мне кажется, он вот-вот поцелует меня. Он облизывает губы и наклоняется так, что наши носы соприкасаются... но потом отстраняется, тихо откашливается.