— Можно? Не хочу, чтобы ты снова дернула плечо.

Сердце, конечно, это не успокоит, но я все равно киваю. Он осторожно развязывает пояс, стягивает халат с моих плеч, особенно бережно с левого. Встряхивает его, выворачивает рукав как надо, потом накидывает на меня, держа так, чтобы я могла просунуть руки. Наклоняется еще ближе, когда его ладони скользят вокруг моей талии, подбирая концы пояса по обе стороны и протягивая их вперед. На миг я оказываюсь как будто в кольце его рук. Мы почти не касаемся, почти, но он так близко, что я ощущаю тепло его тела и вдыхаю запах снега, хвои и чего-то пряного, сладкого, очень его.

Я ожидаю, что он просто вложит мне концы пояса в руки, но он не отпускает их, пока сам не завязывает аккуратный бантик у меня под грудью. Это уже второй раз за день, когда он помогает мне с одеждой из-за плеча, но в первый раз все было по-деловому, быстро и четко.

Сейчас... совсем другое.

Взгляд Ноя тяжелый, воздух между нами густой, почти звенит от напряжения. Когда его руки опускаются, он не отступает.

— На тебе немного одежды для сна, — хрипловато замечает он.

Я сглатываю, пытаясь справиться с внезапным комом в горле.

— Я люблю спать под кучей одеял.

Выражение Ноя нельзя назвать голодным, но в нем определенно есть... восхищение. Будто он действительно меня разглядывает. И то, что видит, ему нравится.

— На эту ночь, возможно, стоит пересмотреть стратегию, — говорит он. — Камин даст тепло, но может быть прохладно.

Я удерживаюсь от абсолютно неподобающего порыва предложить ему остаться и согревать меня лично, и просто киваю:

— Принято. У меня есть теплые штаны.

Он кивает — довольный моим ответом — и поворачивается к коридору, где оставил поленья.

— Можно занести это?

Я прикусываю губы, но все же выдыхаю.

— Твои дрова?

Он протяжно вздыхает, будто заранее знал, что так будет.

— Я сам попросил, да?

Я улыбаюсь и беру у него фонарь.

— Ты и твои дрова — всегда желанные гости.

Я отхожу в сторону и наблюдаю, как он заносит охапку поленьев в комнату. Он опускается на колени у камина и работает быстро, уверенно. Для него это почти как рефлекс.

— Этого хватит, — говорит он. — Камин не будет гореть всю ночь, но станет теплее. Утром я разожгу его снова.

— Спасибо, — говорю я, подходя ближе. У камина стоит уютный уголок: два кресла-качалки напротив друг друга, маленький столик и толстый тканый коврик. Я опускаюсь в кресло напротив Ноя, который все еще сидит у огня. — Как думаешь, это значит, что встреча отменится?

— Вряд ли, — отвечает он. — Снег слишком слабый, чтобы отключение было масштабным. Думаю, завтра свет включат. Во всяком случае, так написали в сообщении из электросети, когда я отправил уведомление.

— И ты говорил, что погода потеплеет и все растает?

— Поверить сложно, но да. Завтра к обеду будет понятно, каким выйдет сочельник.

Он слегка меняет позу, усаживаясь на коврик, колени согнуты, руки лежат на них. Он смотрит в огонь и долго молчит. Я чувствую, что он собирается что-то сказать, поэтому не двигаюсь и жду.

— Меган, — наконец произносит он, потом откашливается. — Прости за то, как я... — он запинается, будто ему сложно подобрать слова. Не столько из-за извинения, сколько из-за самого разговора. — Прости, что накричал на тебя.

Он поднимает взгляд. В полумраке от огня глаза кажутся темными.

— Я не силен в разговорах. Особенно в таких. — Его голос немного хрипнет на последних словах.

Я почти вступаю, почти начинаю успокаивать, заполнять паузу, как делаю всегда.

Но иногда, чтобы услышать человека, нужно просто дать ему пространство.

— Это для меня трудная тема, — продолжает он. — По многим причинам. И из-за отца. И из-за того, что я сам от себя ожидал. Ты не была неправа, когда спросила и когда предложила выслушать. А я был неправ, что так резко все оборвал.

— Все в порядке, — говорю я. — Правда.

Он кивает, затем тянется назад, снимает плед с другого кресла и протягивает мне.

— Детская реанимация, значит? Тяжелое решение.

Я накрываю ноги пледом.

— Да. Будет нелегко. Но это была моя последняя практика в школе, и мне там понравилось. Мне нравится задача. И дети куда лучше взрослых.

Он тихо смеется.

— Много медсестер поспорили бы с тобой.

— Мои соседки по комнате спорят со мной каждый день. Но мне нравится. Дети, младенцы — все мои.

После еще короткой паузы Ной шевелится, будто собирается встать.

— Тебе бы лечь спать, — говорит он. — Тебе что-нибудь нужно?

Мне, возможно, это просто кажется, но звучит он... чуть надеюсь? Как будто на самом деле не хочет уходить.

— Знаешь... я пока не хочу спать. Может, посидишь со мной? Поможешь допить вино, которое Оливия оставила в качестве приветственного?

Его брови поднимаются. Он думает. Так долго, что я уверена: он сейчас откажется.

Но Ной кивает.

— Перед приветственным вином трудно устоять.

— Удивлена, что ты решил остаться, — говорю я, пока Ной подходит к комоду за вином.

— Почему? — Он протягивает мне бокал, ставит второй на столик и начинает открывать бутылку штопором.

— Потому что это в точности то, чего хочет Оливия. Она оставила в моей комнате два бокала, и вот — мы ими пользуемся. Для нее это была бы победа.

Я поднимаю бокал, а он наливает мне половину.

— Я ей не скажу, если и ты промолчишь, — произносит Ной, и в низком свете его голубые глаза блестят. На губах играет едва заметная улыбка, будто он отчаянно пытается ее сдержать.

А я уже начинаю зудеть от желания увидеть ее полностью — настоящую, открытую, а не эти крошечные вспышки, которые он мне до сих пор позволял.

Он откашливается и делает большой глоток вина. Готова спорить: он делает это, чтобы скрыть лицо.

— Что нужно, чтобы ты это сделал? — спрашиваю я, нарочно невинным тоном.

— Чтобы что?

— Что нужно, чтобы заставить тебя улыбнуться?

— Многое меня заставляет улыбаться.

— Тогда почему я этого ни разу не видела?

Он закатывает глаза.

— Ты видела.

Я выпрямляюсь.

— Нет. Я видела усмешки. Крошечные улыбки. Но не настоящую. Что должно случиться, чтобы ты просто… отпустил себя? Чтобы улыбнулся так, будто в мире вообще нечему грустить?

Он проводит ладонью по лицу и это жест человека, который сейчас пытается НЕ улыбнуться.

— Ну же, — подзадориваю я. — Я вижу, что хочешь. Прямо сейчас хочешь.

— Не хочу, — говорит он совершенно ровным тоном.

Я лихорадочно перебираю в голове истории — нужно что-то, что его пробьет.

— В первый год учебы я делала свою самую первую полноценную оценку состояния пациента. Наставница наблюдала за мной, еще и несколько студентов рядом стояли, так что я была дико нервная.

Я отпиваю вина, чуть-чуть храбрости не помешает. Рассказывать это человеку, который сам учился на врача, в сто раз страшнее, но улыбка Ноя точно стоит моего позора.

— Я слушаю сердце пациентки и начинаю паниковать, потому что биение почти не слышно. Я переставляю стетоскоп, ищу хоть что-то яснее, а сама уже мысленно репетирую, как скажу всем, что пациентка умирает. И тут наставница берет мою руку и переносит на другую сторону груди. Туда, где сердце вообще-то находится.

Ной делает глубокий вдох, губы сжимаются, будто он борется с улыбкой. Но пока держится.

— Еще был случай, когда я случайно сказала пациентке, что пальпирую живот, чтобы проверить, щекотно ли ей, вместо того, чтобы сказать — болезненно ли. А еще — когда я собиралась ставить катетер справа, откинула одеяло и обнаружила, что у пациента просто нет правой руки.

Ной взрывается смехом. Смехом. Настоящим. И улыбается.

И это зрелище великолепно. Его лицо совсем меняется — глаза светлеют, появляются улыбки в уголках, а губы раскрываются, показывая ровные белые зубы.

— Хочу отметить, что на самом деле я очень хорошая медсестра, — говорю я. — Или буду. Все это случилось на первом семестре практики. Кроме случая с катетером — это было в прошлом месяце. Но такое вообще-то могло произойти с кем угодно.