Он долго смотрит на меня.

— У меня нет сомнений, что ты будешь отличной.

— Правда? — В моем голосе звучит неожиданная уязвимость. Я действительно верю, что стану хорошей медсестрой. Если найду работу. Но мысль о том, что мне придется работать без наставника над плечом, иногда давит. — Надеюсь.

— Сначала будет страшно, — говорит Ной. — Когда поймешь, насколько сильно пациенты на тебя рассчитывают. Но к этому привыкаешь. Главное — не переставай задавать вопросы. Если чего-то не знаешь — спроси. Лучше спросить, чем натворить глупостей.

— Звучит разумно, — говорю я. Потом меня осеняет. — Подожди. Так ты познакомился с моим братом? Как его врач?

Ной кивает.

— Типа того. Я тогда еще не был врачом. Но у меня была стажировка по спортивной медицине в медшколе, и я провел две недели в Харвест Холлоу с командными терапевтами. Я встретил почти всех игроков, но Алек мучился с коленом, так что я видел его чаще остальных.

— Проклятое колено, — бурчу я. — Он всю карьеру с ним мучился.

— Он хороший парень, — говорит Ной, и мое сердце теплеет.

— Да. Он лучший.

Он снова смотрит на огонь, и я пользуюсь моментом, чтобы рассмотреть его профиль — прямой нос, аккуратный шрам перед ухом, уходящий в бороду.

— Тебе правда нравится здесь? — спрашиваю я, и он удивленно переводит на меня взгляд.

— Это как дом, — говорит он. — Но временно. Еще пару недель и мне придется думать, куда дальше.

— Ты не хочешь… — Я осекаюсь, не желая давить.

— Ничего, — отвечает он. — Спроси.

— Мне просто любопытно: ты поедешь домой-домой? Ты близок с родителями? Помню, ты говорил, что они в Эшвилле.

Он делает глоток вина.

— Родители замечательные. Но… — Он ставит бокал, проводит рукой по бороде. — Сейчас все сложно. Мой отец тоже врач. Травматолог.

В его голосе такая тяжесть, что я понимаю: смысл в его словах гораздо глубже, чем просто профессия его отца.

— Его расстраивает, что ты больше не практикуешь? — спрашиваю я.

Он долго молчит. Но я уже чувствую: если хочешь услышать Ноя, нужно уметь ждать.

— Он и не говорил, — произносит он наконец. — Но ему и не нужно. Я вижу это по глазам. Он смотрит на меня так, будто я сломан.

Мы сидим в тишине. Я не могу дать ему совет — у меня нет права. Но я хочу понять.

— С оговоркой на мой маленький опыт, — тихо говорю я, — мне легко представить, что кому-то нужен перерыв от интенсивности неотложки. Это не делает тебя сломанным. Может быть, ты ушел потому, что просто не хотел этим заниматься?

На этот раз Ной отвечает сразу.

— Я люблю быть врачом.

Я замираю, обдумывая, заметил ли он сам, что сказал люблю — не любил. Совсем не так, как раньше, когда утверждал, что он уже не доктор.

Я подтягиваю ноги к груди, обнимаю их руками.

— Тогда почему ты ушел?

Он молчит с минуту, потом начинает говорить.

Про пациента — пожилого мужчину с больным сердцем, который постоянно попадал в отделение. Он жил то в приютах, то в переходных домах. Несмотря на трудную жизнь, он был приветливым, чем-то похожим на деда Ноя, поэтому Ной привязался. Ему нужен был кардиостимулятор, но отсутствие страховки и поддержки делали это почти невозможным. Ной пытался пробиться через бюрократию, оформлял ему программы, путался в бумагах, но все время чего-то не хватало.

— Этого было мало, — говорит Ной, закончив рассказ. — А администрацию больницы это, похоже, не волновало. Он умирал. Я знал, что он умирает. А сделать ничего не мог. Это было только вопросом времени, пока он не рухнет от сердечного приступа. И я ненавидел, что всем, похоже, плевать.

— Это тяжело, — тихо говорю я. — Что жизнь людей всегда завязана на бумагах и согласованиях.

— В конце концов он все-таки упал с сердечным приступом, — тихо говорит Ной. Его голос будто доносится издалека. — Это было в конце бесконечно длинной смены, когда я и так был выжат досуха. Слишком много потерь, слишком мало побед, и вот… он лежит там. Без признаков жизни, прямо в травмпункте.

Он втягивает воздух, проводит ладонью по лицу.

— На тот момент у меня уже сложились довольно разрушительные рабочие привычки. Я жил один, в новом городе. Друзей почти не появилось. — Он поднимает глаза и бросает на меня быстрый взгляд, со слабой, едва заметной усмешкой: — Тебе, может, трудно поверить, но первое впечатление я произвожу не самое лучшее.

Я тихо смеюсь и качаю головой.

— Ты лучше, чем думаешь.

— В общем, я работал слишком много, спал слишком мало. И почти не жил вне больницы. Так что когда увидел его там, в центре травмпунктка, я просто... сломался. Закричал. Опрокинул столик с инструментами. Требовал продолжать реанимацию, хотя другой врач уже объявил время смерти. Я потерял контроль.

— Это совершенно понятно, — мягко говорю я.

— Нет, — отвечает он твердо. — В приемном покое нельзя терять голову. Вот почему я туда и пошел, потому что это всегда было моей сильной стороной. Я не позволяю делу становиться личным. Но тут… позволил. Я слишком привязался. И это ударило по ясности мышления. По устойчивости.

— Ты человек, — говорю я. — И обязан им оставаться. И если кто-то ждет от тебя обратного, то он неправ. — Я делаю паузу. — Даже твой отец.

— Он не ожидает… — Ной запинается, делает вдох. — Не в этом дело. Просто я знаю, что подвел его. И не понимаю, как об этом говорить.

— Поэтому ты и не поехал в Италию, — продолжаю я. — Ты избегаешь отца?

Он тихо усмехается.

— Наблюдательная.

В его быстром желании оправдать отца есть что-то важное. Я никогда не встречала Хоторнов, но чувствую — семья у них крепкая, сплоченная. И трудно представить, что отец осуждает его за такой срыв. Скорее всего, это больше в голове самого Ноя.

Он судит себя жестче, чем судят его другие.

Я знаю это чувство слишком хорошо.

— И что было дальше? — спрашиваю я. — Ты ушел сам? Или…

— Не совсем, — отвечает он. — Хотя попытался. Был готов уйти и никогда не вернуться. Но мой начальник отправил меня в отпуск. На бумаге — шестинедельный отпуск по состоянию психического здоровья. Но если цитировать точно, он сказал: «найди баланс и потрогай траву».

— Что ж, ты точно приехал в правильное место.

— Да. Но мои шесть недель почти закончились.

Я прикусываю губу.

— И что ты будешь делать?

— Понятия не имею.

— Но ты скучаешь, — говорю я. — Ты сам это сказал. Ты скучаешь по медицине.

Он поднимает бокал, допивает вино, откидывается на спинку кресла.

— Да. Скучаю.

— Тогда почему не вернуться?

Он встречает мой взгляд. В его глазах — немой вопрос.

— Если ты это любишь и если тебе этого не хватает, что тебя удерживает?

— Я сам, — произносит он, и в голосе слышится раздражение. — Я все тот же человек. Тот же врач. И когда я думаю о возвращении, меня накрывает чувство… не знаю. «Страх» — слишком громкое слово. Но…

— Ты боишься, что это повторится? — спрашиваю я.

— Может повториться, — отвечает он. — И что тогда?

— Но ты сам сказал, что знаешь, что делал неправильно. Слишком много работал. Слишком мало жил вне больницы. Начнешь заново — сможешь выстроить здоровые привычки. Может, будешь регулярно говорить с терапевтом. — Я подтягиваю плед повыше. — Ной, ты не единственный врач, который столкнулся с этим. Это не должно быть легко. И никто не должен требовать, чтобы ты стал бесчувственным ради удобства.

— Я не могу разговаривать с терапевтом, — он раздраженно выдыхает. — Терапевт заставит... говорить. А я не… не силен в разговорах.

У меня сжимается сердце.

— Сейчас ты справляешься отлично.

— Это другое, — говорит он. — С тобой легко говорить, потому что ты не торопишь. Делаешь паузы. Даешь время собрать мысли.

Он произносит это так буднично, будто не понимает, что этими словами попадает прямо мне в грудь. В самое сердце. Потому что я хочу быть этим человеком для него. Тем, кому он выбирает открываться.