— Я могу часами рассуждать о причинах сердечного приступа, — говорит Ной. — Но если речь о моих чувствах… надеюсь, ты никуда не спешишь. Это может занять время.

— Думаю, ты не один в этом, — говорю я. — Но практика помогает. Я разговариваю со своим терапевтом два раза в месяц, и сейчас это намного легче, чем было поначалу.

Он долго смотрит в огонь, прежде чем спросить:

— У тебя есть терапевт?

— Да. Ее зовут Гретхен. Без нее я бы не закончила учебу. И не пережила бы прошлый разрыв. Но мы говорим и когда все хорошо. Иногда это даже полезнее. Она показывает, какие мои привычки работают, что я делаю правильно.

Он молчит, обдумывая. Я не тороплю.

Наконец, он поднимает глаза.

— Наверное, больше всего меня поражает то, что я не злой человек. Я редко кричу, редко злюсь. А в тот день... будто что-то щелкнуло.

— Ной, ты просто выгорел. Был на пределе. Устал. Стресс. Нельзя судить себя по худшему дню.

— Может быть. Но сказать — легче, чем сделать. — Он трет лицо руками, откидывается в кресле. — Боже. Ничего себе. — Он делает жест между нами. — Такое со мной обычно не бывает.

Тепло расползается по моей груди.

— «Такое» — это... разговоры?

— Разговоры. Чувства. Все. — Он поднимает взгляд. — С тобой по-другому.

Я улыбаюсь, чуть поддразнивая.

— А я-то думала, что вообще не нужна.

Он тоже улыбается. Теперь, когда он уже улыбнулся один раз, новые появляются легче.

— Мне не стоило так говорить. Но пойми мое сомнение. Ты, возможно, слишком молодая для меня. И еще тот факт, что Оливия…

— Молодая? — перебиваю я. — Сколько, по-твоему, мне лет?

— Ты только что закончила школу медсестер. Значит, двадцать один? Двадцать два?

— Я поступила позже. Мне двадцать пять.

— Ну все. В преклонном возрасте, — с насмешкой роняет он.

Столько остается несказанным. Он фактически признает, что Оливия могла нас сводить. Но не говорит — хорошо это или плохо. И понятно почему: ни он, ни я не знаем, как будут выглядеть наши жизни через месяц.

Наверное, плохая идея что-то начинать, когда оба стоим на развилке.

Но он только что сказал, что с ним я «по-другому». А я весь вечер думаю о том, какими красивыми будут его голубые глаза у нашей гипотетической младенческой версии.

Мы не знаем, что будет дальше.

Но я точно буду жалеть, если уеду с фермы, так и не сказав о том, что чувствую.

Я допиваю вино, сердце стучит быстрее.

— Так вот... ты не поцеловал меня сегодня у дерева потому, что решил, что я слишком молодая?

Он подается вперед, упирается локтями в колени.

— Я хотел. Я совсем не думал о возрасте. Но… — он делает паузу и вздыхает. — Я сейчас в полном раздрае, Меган.

Я беру бутылку, наливаю себе вторую порцию. Поднимаю бровь — он кивает, и я наливаю и ему.

— Ну, значит, нас двое, — говорю я. — Я тоже не знаю, где буду работать. Получу ли лицензию. Где буду жить. Как вообще будет выглядеть моя жизнь.

— И что это делает из нас? — спрашивает он со смешком.

— Без понятия. Но, возможно, идеальную пару.

Он ухмыляется.

— Может, тогда… допьем вино и просто узнаем друг друга получше? Посмотрим, куда выведет?

— Мне нравится этот план, — говорю я. — Но сначала мне нужно знать одно.

— Что угодно, — отвечает он, и слышно, что он абсолютно искренен.

— Ты вообще собираешься меня поцеловать? Потому что если я проведу ночь, гадая, у меня сердце разорвется.

В глазах Ноя вспыхивает огонь. Он всматривается в меня так, как я уже привыкла за последние дни — тихо, вдумчиво. Потом поднимается и медленно идет ко мне.

Когда он подходит, он берет мой бокал из моей руки и ставит на столик. Потом наклоняется, упираясь ладонями в подлокотники моего кресла.

— Этого мы допустить не можем, — произносит он.

У меня учащается дыхание, кожа покрывается мурашками.

— Нет? — шепчу я.

Он проводит носом по моему, его теплое дыхание касается моей щеки.

— Нет. Ты мне слишком нравишься, чтобы я дал тебе умереть из-за поцелуя.

Наконец-то, думаю я.

И тянусь, чтобы встретить его губы своими.

Губы Ноя — теплые, мягкие, горячие, словно огонь, и от этого прикосновения тепло стремительно разливается по всему телу. Мы целуемся осторожно, почти целомудренно — так, что брат бы даже не возмутился. Но по ощущениям это… все. Будто что-то неуловимое меняется прямо сейчас.

Через несколько долгих, нежных поцелуев я выпрямляюсь, пытаясь стать к нему ближе. Мне нужно больше. Больше его. Больше этого. Но я не могу подобраться достаточно близко: я сижу, он стоит, и соприкасаются только наши губы.

Это сводит с ума.

Ной словно чувствует мое нетерпение — или разделяет его. Он отрывает губы, распрямляется и поднимает меня на ноги. Без слов разворачивает нас, садится в кресло, которое я только что покинула, затем обхватывает меня за талию и усаживает к себе на колени, лицом к нему. Мои колени охватывают его бедра.

— Так лучше? — шепчет он, и его пальцы скользят в мои волосы, слегка надавливая на кожу головы.

— Идеально, — так же шепотом отвечаю я.

И снова нахожу его губы.

Я не знаю, существует ли любовь с первого взгляда. Или любовь с первого поцелуя. Но я точно знаю, что целовала мужчин и раньше — и ни один поцелуй не был таким.

Я поднимаю руки и обнимаю его лицо, будто пытаюсь передать ему то, что чувствую. Эта нарастающая волна. Ощущение, будто внутри меня перестраиваются схемы, будто я перенастраиваюсь под него — так, как никогда ни под кого не перестраивалась.

Когда я углубляю поцелуй, касаясь его нижней губы языком, Ной тихо стонет, и этот звук заставляет меня разогреться еще сильнее. Он невероятно привлекателен, до невозможности желанен и представить, что я могу забыть обо всем мире, чувствуя его руки, тело, дыхание, совсем не трудно.

Но помимо желания есть еще что-то. Гораздо большее.

Я знаю это так же ясно, как чувствую его дыхание на своей щеке.

Этот поцелуй — это начало. Для нас обоих.

Когда мы наконец размыкаем губы, мне почти страшно поднять глаза. Но Ной мягко касается губами моего лба и тихо произносит:

— Ничего себе.

Я смеюсь, уткнувшись в его грудь, обнимая его за шею, пока его ладони лежат у меня на спине.

— Да, — говорю я. — Отличное резюме.

После того как мне все же приходится отпустить Ноя, чтобы он подбросил в камин еще одно полено, мы снова устраиваемся в кресле — вдвоем, вместе.

Мы разговариваем часами.

Про важное: про взгляды, про веру, про политику.

И про простое: про любимую еду, про домашних животных, про путешествия.

Про любимые книги и фильмы.

Про то, как проводим свободное время.

Оказывается, мы оба обожаем походы, только я скорее умру, чем лягу спать на земле, а он готов неделями жить с рюкзаком на тропе.

Я рассказываю ему про Джуно и как трогательно было наблюдать, как моя лучшая подруга стала мамой. Он рассказывает про своих трех младших братьев, про то, каково быть старшим в доме, полном мальчишек. Про медшколу. Про то, почему выбрал неотложку, потому что именно там решения приходили к нему легче всего.

А сейчас слова тоже приходят легко. Нет долгих пауз, нет мучительного поиска фраз. Он, кажется, даже не замечает этого. Зато замечаю я — и от этого у меня теплело сердце.

— Ты клюешь носом, — говорит Ной после особенно долгой паузы. Паузы не неловкой — спокойной. И он прав: я засыпаю.

Я кладу голову ему на плечо и закрываю глаза.

— Да. Но не хочу спать. С тобой приятно.

— Пойдем, — говорит он, легонько сжав мою талию. — Поспи. Завтра у нас будет целый день.

Я ворчу, поднимаясь, но и зеваю так широко, что спорить бессмысленно.

Когда я встаю, Ной поднимает с пола упавший плед и укутывает меня, запахивая под подбородком.

— Ночью не замерзни, — говорит он, и огонь в камине мягко подсвечивает его лицо.

Я встаю на носки и целую его.

— Не замерзну, — шепчу я. — Благодаря тебе.