— У старой лесовозной дороги немцы, — вполголоса доложил боец Тарасову, когда я подошёл. — Две машины. Осматривали съезды, тыкались в колеи, потом ушли на запад.
— Сколько людей в машинах? — коротко спросил Тарасов.
— Человек двадцать, не меньше.
— Сам где сидел? — спросил я. — Не засветился?
— В ельнике над канавой. Чисто всё, командир, не заметили.
— Добро. Ступай к кухне, перекуси, — кивнул Тарасов и перевёл взгляд на меня.
— Надо туда кого-то послать, — нахмурился он, прикидывая в уме. — Проверить, что они там вынюхивают и к чему готовятся. Но позиция не та, с которой стоило бы стягивать вокруг нас кольцо. Смысла нет оттуда лезть.
— Да и больше похоже на что-то другое, — согласился я. — Слишком далеко от нас. Может, пути подвоза щупают или связь проверяют.
— Вот и разберёмся, — мрачно протянул Тарасов. — Проверим, что вынюхивают, но посты пока не трогаем, пусть сидят тихо.
— А на лесовозную кого? — спросил я. — Кто те подходы знает?
— Егор же здешний, говорил вроде, места ему знакомые, — ответил Тарасов. — Рокотов пусть сначала покажет ему участок, а на саму дорогу я разведку пошлю другой тропой. В общем, разберёмся.
Он размашистым шагом направился к штабной землянке. Я постоял ещё немного, глядя, как люди Рыгора и постепенно прибывающие шуцманы — те, кого уже успела осмотреть Марыська, — натягивают бечёвку между стойками будущего навеса, затем поудобнее поставил костыль и похромал в санчасть, пока фельдшерица сама не прислала за мной и без того измотанную Нину.
В голове уже наперебой толкались мысли. Сразу после перевязки — проверить новую стоянку и основательно переговорить с Рыгором. Причём вовсе не о навесах и жердях, это так, баловство на первое время.
Грива уже давно переросла статус временного лагеря. Это была наша земля, сердцевина будущего партизанского края. Людей из оккупации придётся вытаскивать и дальше: чем больше наших вырвем из-под немца, тем меньше останется подневольных рук у врага. С каждой вылазки, после каждой отбитой деревни отряды будут вести сюда всё новые и новые обозы. Сами по себе эти болота чужие не найдут — только по нашим вешкам, по нашим гатям и только с нашими проводниками. И назад беженцам пока пути нет. Там их ждут сожжённые избы, расстрельные ямы, пепел. Значит, обустраиваться надо основательно, по-хозяйски.
Сейчас-то, конечно, пока благодать — макушка лета, прогретый сосняк пахнет смолой, ночуй хоть прямо на хвое под плащ-палаткой. Легко обмануться. Но пара месяцев пролетит — начнутся дожди, а следом стукнут ранние заморозки. И тогда вся эта бечёвка с лапником станет нам смертным приговором. Начнутся тиф, воспаления лёгких, сырость. Рубить землянки, ставить печи-пятиоборотки, рыть просторные погреба, ставить ещё одну баню, валить и сушить лес на дрова — всё это надо делать сейчас, пока лопата легко входит в сухой песчаный грунт и руки не стынут от ветра. В ноябре строить поздно — в ноябре уже выживают.
Я оперся на костыль, собираясь направиться к Рыгору, как снова услышал спор. И снова Кузьмич и Рыгор что-то не поделили. Спор разгорался всё сильнее и сильнее. Голоса звенели всё громче, над кронами вспархивали потревоженные сойки. Я захромал к ним, тяжело вбивая палку в мох.
Оба стояли у поваленного ясеня, багровые от злости. Рыгор сжимал в руке тяжёлый лесорубный топор, а Кузьмич упёрся кулаками в бока и тыкал пальцем в сторону строевого сосняка.
— Значит так! — рявкнул я, вклиниваясь между ними и с размаху воткнув костыль в землю. — Не успели землю размежевать, как опять собачитесь? Что на этот раз не поделили?
— А то и не поделили, что у него снега зимой не выпросишь! — вскипел Рыгор, тыча пальцем в запертый ящик возле Кузьмича. — Землю ты нам нарезал, Степан, а строиться чем? Руками вековые сосны ломать⁈ Этот хрыч инструмент зажал! Три топора на всю ораву выдал, а две двуручные пилы и инструмент плотницкий под замком держит! Ещё и рулоны толя с брезентом не отдаёт! Бабы детей на голую хвою положить должны, пока он над своим добром чахнет⁈
— А ты на меня голос не возвышай, староста! — ядовито окрысился Кузьмич, подбирая полы телогрейки и воинственно выставляя вперёд седую бороду. — Ишь, про баб да детей он вспомнил! Нашёл чем прикрываться! Эти шуцманы тут жить будут⁈ Шуцманы⁈ А они обойдутся! Я за это имущество головой перед командирами отвечаю! Ты своим беженцам пилы раздай — они к вечеру зубья на сучках повыламывают, а топоры в болоте утопят! Знаю я вас: казённое — значит, ничьё! Брезент им отдай… А если дождь на боеприпасы хлынет, я цинки с патронами твоей дерюгой накрывать стану⁈ Учёт должен быть! Под расписку каждый черенок выдам, и только тем, кто плотничать умеет, а не бабам с сопливыми пацанами!
— Оба остыньте, — отрезал я. — Разошлись, как петухи на навозной куче. Рыгор, руки опусти. Кузьмич прав в одном: инструмент у нас на вес золота, замену в сельмаге не купишь. Если всё поломаете — землянки ногтями ковырять будете. Но и ты, завхоз, палку не перегибай. Инструмент в сундуке войну не выиграет и людей от сырости не спасёт.
Я опёрся на костыль поудобнее и быстро раскидал роли:
— Сделаем так. Рыгор, отбираешь пятерых мужиков, кто с топором и пилой с малых лет обращаться умеет. Спрашивай из партизан, кто не при деле, нужны только толковые работники. Кузьмич, ты их под свою запись берёшь. Выдашь обе двуручки, колуны и тёсла. И два рулона брезента — сделают временный навес строго над детьми и ранеными, пока крыши не поставим. К вечеру инструмент лично Кузьмичу чищеным сдавать. Если хоть один зазубрят — сам, Рыгор, точить до рассвета будешь. По рукам?
Кузьмич шумно втянул носом воздух, пожевал губами, но спорить не стал — такой порядок завхозской душе был явно угоден.
— По рукам, — буркнул он, нащупывая в кармане ключ от навесного замка. — Но с описью. И чтоб к закату весь инструмент лежал на брезенте у телеги.
Рыгор шумно выдохнул, оправил пояс и недовольно кивнул:
— Договорились.
— А под новых, которых партизаны приведут? — Кузьмич уже глядел в сторону лощины, прикидывая в уме оставшиеся котлы и лопаты. — Инструмента на всех не хватит, да и селить куда?
— Всё, хватит причитать да грызться, — оборвал я спор. — Разговорами землянку не выроешь. По местам, за работу.
Мужики только взялись за инструмент, как со стороны ольшаника послышался громкий треск ломающихся веток, топот и отчаянный визг. Через секунду на поляну кубарем вылетел запыхавшийся Аким. Следом, задыхаясь и держась за бок, вывалился взмокший Петька.
А впереди них, задрав куцый хвост и бешено кося жёлтым глазом, неслась Заноза. На шее у неё болтался обрывок верёвки.
— Держи! — истошно заорал Аким. — Держи её, уйдёт!
Видно было, что от непривычного шума, топора и гомона толпы коза попросту ошалела: напугалась скопления людей и ломанулась куда глаза глядят, а пацаны теперь безуспешно пытались вернуть беглянку.
Аким в отчаянном броске рухнул на живот и сгрёб волочившийся конец верёвки. Заноза дёрнулась, встала на дыбы, заблеяла и тут же с размаху присела на задние ноги. Аким по инерции проехался по мху, попытался подняться, но коза мотнула рогами, вырвала верёвку из содранных пальцев и снова припустила вперёд.
— Да стой ты, зараза! — Петька растопырил руки, пытаясь перерезать ей дорогу, но Заноза легко вильнула в сторону и бодро потрусила прямо через размеченную Рыгором полосу.
Один из свежих колышков с натянутой бечёвкой отлетел в сторону. Второй коза зацепила на бегу, запуталась в шнуре, яростно крутанулась на месте, выворотила его с комком земли и поволокла следом за собой.
— Куда⁈ По разметке же, скотина! — взревел Рыгор, метнувшись наперерез с лопатой в руках.
Кузьмич едва успел отскочить, когда рогатая бестия пронеслась мимо его сапог:
— Твою ж дивизию!..
Тут уже и Гром не утерпел: вскочил из тени и с заливистым, азартным лаем кинулся в погоню — не со зла, а исключительно ради общего переполоха. Следом за ним, путаясь в собственных лапах из-за брюха, неуклюже и смешно запрыгала Астра.
