— А куда мне их, по-твоему⁈ — с приглушённой яростью выпалил он, глядя в упор на Марыську. — К моим деревенским под бок прикажешь сунуть? В общий шалаш? Ты сама-то видела, как они себя ведут? Особняком сбились, по углам шушукаются, лопочут не по-нашему — то по-польски, то чёрт их разберёт на какой мове. Ходят в этом своём споротом шуцманском тряпье, зыркают волками из-под бровей. Мужикам совестно, а этим хоть бы хны: посреди лагеря до исподнего разоблачаются, переодеваются у всех на виду, словно в казарме своей поганой! Бабы к ручью спуститься боятся, ребятишки по щелям жмутся от их рож чужих. Мне этот пришлый балаган посреди семейных держать? Вот и сунул за ольшаник — с глаз долой, чтоб сидели отдельно и носа в лагерь не совали!

Кузьмич перестал постукивать палкой, взглянул на Рыгора и устало вздохнул.

Оба ждали, что кто-то из нас наконец разрешит этот тупик. Они то и дело переводили взгляды с меня на Тарасова, а от него — на Лебедева, надеясь, что вмешаются старшие по званию. Но Лебедеву было явно не до лагерных дрязг: у него хватало своих, куда более серьёзных забот, чтобы вникать в споры о грядках и колышках. Он лишь мазнул по мне тяжёлым, выжидающим взглядом, недвусмысленно давая понять: раз партизанская зона висит на мне, то и решение принимать мне. Вмешиваться он не собирался — раз уж поставили командовать, командуй сам. Тарасов уже шумно набрал в грудь воздуха, готовый встрять и оборвать базар по-своему, но я опередил его, перехватывая инициативу:

— Так, хорош шуметь, — оборвал я обоих. — Перебежчиков этих никто тут с распростёртыми объятиями не ждал, и это понятно. Но они нам нужны. Лишние стволы, прикрытие для лагеря, без них сейчас никак. А бросить их просто так посреди поляны не выйдет.

Рыгор мотнул головой, разглядывая носки сапог:

— Да так-то оно, Степан. Если по совести, то тоже люди, вторые сутки на сырой земле мокнут. Да и народ наш пугают, пока по лагерю неприкаянные шатаются. Куда-то же их девать надо.

— И завхоз дело говорит, — я повернулся к Кузьмичу. — Без огорода мы к зиме зубы на полку положим, так что грядки зазря топтать не позволю. Прав он.

Кузьмич довольно хмыкнул, польщённый, но палку из рук так и не выпустил.

— Значит, делаем так: и тех, и других разместим по-умному. Чтобы к санчасти вплотную не лезть, грядами не жертвовать и людей в самое болото по уши не загнать.

— Да я ж и толкую, на гриве за ольшаником места с головой хватит! — уже с энтузиазмом подхватил Рыгор, окончательно остывая. — Мы с мужиками с утра там всё высмотрели. Припряжём этих шуцманов к работе, они бегом себе всё поставят. Самим небось не сладко под дождём да на ветру торчать, пока комарьё заживо жрёт. К ночи хотя бы навесы поднимем, а там видно будет. Хватит там места.

— Хватит ему, как же, — буркнул Кузьмич уже без прежней злости, но всё ещё упрямясь. — Поляна-то не резиновая.

— Пойдёмте смотреть, — решительно сказал Тарасов, переглянувшись со мной. Видимо, понял, что только так можно решить этот спор. — Здесь мы эту землю до самого обеда делить будем.

До гривы шли небыстро: я берёг ногу, а остальные подстраивались под мой шаг. За ольшаником лес редел. На возвышении стояли две старые берёзы; между ними земля была твёрдая, сухая трава шуршала под сапогами. Ниже, у края, начинался густой кустарник. Кузьмич ткнул палкой в просвет между деревьями.

— Солнце отсюда и до самого вечера светит, — заговорил Кузьмич, тыча палкой в прогалину. — И сверху, погляди, ветки кронами сплелись — «рама» немецкая хрен чего с неба разглядит. Картошку с луком прямо под кронами и пущу. Если ровными рядами не накапывать, а так, пятнами, по кустам да вокруг пней разбросать, немец и замаскирует нам всё сам не зная: подумает — обычная лесная плешь.

— Ага, накопаешь ты тут, раскомандовался, — вновь вспылил Рыгор, сдёрнул кепку и нервно провёл ладонью по редким седым волосам. — А людям-то где ложиться? Их же к вечеру ещё прибавится!

Марыська решительно прошла к дальней берёзе, оглянулась на свой навес, едва видный сквозь стволы, и строго отрезала:

— Ближе этой берёзы жильё не ставьте. И тропу ведите в обход санчасти, а не мимо раненых, нечего пыль да заразу носить. У меня там и так каждый метр на вес золота — порой некуда положить, в соседнюю землянку на солому пристраиваю, а то и вовсе под открытым небом на носилках лежат, пока перевязываю.

Кузьмич уже чертил палкой по мху кривые, петляющие полосы, прикидывая маскировку. Я шагнул к нему:

— Под огород сколько тебе нужно?

— Сколько дадите, командир, — огрызнулся старик, не поднимая головы. — Только чтоб зимой мне в глаза не тыкали, мол, картошка сама не выросла и брюхо к спине липнет. Мало посадим — лапу сосать будем.

— Хватит ворчать, Кузьмич. Под картошку мы ещё делянки найдём, вон, по заброшенным хуторским полянам подальше от лагеря распашем — там и земля жирнее, и места навалом. А людей далеко от лагеря сейчас не отведёшь, они под прикрытием должны быть. Да и шуцманов этих мы здесь на веки вечные не оставим: проверят их особисты, распихаем по отрядам и боевым группам. А место это на гриве пропадать не будет. Как землянки под навесами освободятся — переоборудуем под оружейку и коптильню для мяса, сушильню сделаем. Здесь суше всего, порох не отсыреет, а на болотах нам без сухарной и оружейной базы хана.

Я посмотрел вдоль кромки леса, прикинув расстояние от дальней берёзы до кустарника. Места было меньше, чем рассчитывал Рыгор, но на первое время вполне хватало.

— Солнечную сторону оставляем Кузьмичу. Рыгор, жильё ставь вдоль леса, аккурат от дальней берёзы. Сегодня же организуй шуцманов: пусть валят сухостой, ставят настилы и ладят навесы из лапника. В землю пока не вгрызайтесь — сперва лопатой шурф пробейте, гляньте, насколько глубоко грунтовые воды стоят, чтоб в болото не закопаться. Кузьмич, выделишь им топоры и пару лопат под роспись.

Кузьмич молча прочертил глубокую борозду у самых своих сапог, отсекая будущий огород. Рыгор быстро прошёл вдоль выделенной полосы, отмеривая шагами:

— Влезут, если плотно. А если вторым рядом продолжить…

— Второй ряд пока не трогай. Сначала первый поднимите и замаскируйте как следует.

— А с пополнением что? — напомнила Марыська, нахмурившись. — Пока лично каждого не осмотрю на тиф и вшивость — в общие навесы ни одной живой души не пущу.

Рыгор тяжело, шумно вздохнул, явно прикидывая, сколько народу придётся оставить мокнуть на болотах лишние сутки.

— Правило для всех одно, — твёрдо сказал я. — Неосмотренных держать строго отдельно и от навесов, и от санчасти. Лебедев отберёт тех, кого можно партиями заводить в лагерь. Остальные пусть сидят на Дальней гряде под охраной, как сидели. Марыська их принимает, обследует — и только потом Рыгор ведёт по местам. Выполняйте.

— По двое приводите, — добавила она. — Не всей толпой.

Марыська развернула листок и протянула его Рыгору:

— А вот этих, из уже прибывших, я посмотрела. Их можешь забирать сейчас.

Рыгор взял список и негромко окликнул своих. Двое сутулых стариков подошли с топорами, вихрастый парнишка приволок охапку жердей. Кузьмич уже ковылял к солнечному краю гривы, что-то бормоча под нос и пересчитывая шагами делянку; почти сразу он сварливо потребовал колышки и бечёвку. Марыська задержалась на секунду, внимательно проследила, с какой стороны Рыгор намечает тропу, и лишь убедившись, что та пойдёт в обход её раненых, повернула к санчасти.

Я остался стоять у берёзы, глядя, как продолжает обустраиваться лагерь. Со стуком вошёл в землю первый колышек, зазвенел топор, кто-то в кустах отозвался на окрик Кузьмича. Между стволами мелькнули спины Егора и шагавшего рядом с ним Захара — их группа уже уходила в сторону внешних постов.

Со стороны штаба показался боец из дозора. Он шёл быстро, напряжённо и, заметив Тарасова, свернул прямиком к нему. По его виду сразу стало ясно: что-то не так. Я поудобнее упёр костыль и зашагал к ним, чтобы услышать, в чём дело.