Я коротко кивнул. Где-то внутри глухо заворочалось неприятное чувство. Иллюзий я не питал. Особисты такого ранга не делают восемнадцатилетних мальчишек штабными советниками просто из симпатии. Слишком грамотно я расставил фишки на карте, слишком профессионально и сухо оперировал понятиями вроде «огневых заслонов» и «активной обороны». Лебедев не поверил в гениального самородка из ниоткуда. Он просто взял меня на короткий поводок. Решил держать поближе к себе, постоянно наблюдать, подкидывать задачки на проверку и ждать, когда я проколюсь. Он вознамерился раскусить меня, выпотрошить мою историю и понять, кто я такой на самом деле и откуда у зеленого пацана знания штабного офицера.

Лебедев снова перевел взгляд на командиров:

— Детальный совет с картами проведем завтра утром, — подвел итог Лебедев. — Белый, твоя группа выступает сегодня в полдень. У вас на сборы пара часов, пусть люди готовятся. А сейчас, Рокотов, иди корми своих. Через три дня у нас операция, от которой у тебя, кадровика, волосы дыбом встанут.

Рокотов ничего не ответил на эту мрачную перспективу. Только желваки снова дрогнули на его скулах. Он привык к понятным приказам: высота, траншея, атака. А здесь пахло грязными партизанскими играми и подчинением сомнительным, неуставным схемам, где к советам пацана прислушиваются больше, чем к мнению строевого офицера. Но дисциплина взяла верх — он глухо козырнул Лебедеву, круто развернулся на каблуках и пошел к своим бойцам, уводить их к полевой кухне.

Я на какое-то время застыл над картой, глубоко задумавшись о том, как всё это вытянуть. Лебедев и Белый одновременно взглянули на меня.

— А ну, марш спать! — рявкнул Белый.

— Иди, Степан, — согласился особист. — С ног ведь валишься.

Тут уж спорить было глупо, я и сам понимал, что предел прочности на исходе.

Совет разошелся. Я доковылял до нашей землянки, где на нарах уже богатырски храпел Мартын, и провалился в тяжелый, беспокойный сон. Но выспаться толком не вышло. В землянке было невыносимо душно, солнце к полудню уже нещадно пекло, а под бревенчатым накатом гудела назойливая мошкара. К тому же снаружи нарастал шум: Белый собирал свою группу, громко раздавал приказы, кто-то лязгал железом, переругиваясь из-за патронов. Тут хочешь не хочешь — проснешься.

Я вылез наружу, щурясь от слепящего света. Лагерь кипел вовсю. Появление почти полусотни новых ртов сразу дало о себе знать. У полевой кухни стоял недовольный гул — порции урезали, каша на воде стала еще жиже, а чай отдавал одной хвоей. Кузьмич свирепо ворчал, то и дело матерясь на своих нерасторопных помощников и срывая на них злость за пустые котлы. Рокотовские бойцы, за год лесной жизни давно забывшие, как выглядит нормальный армейский паек, хмуро ковыряли ложками в посудинах, ловя на себе колючие взгляды наших, таких же оборванных и злых партизан. Воздух искрил от мелких бытовых стычек: кто-то не поделил место у костра, кто-то случайно пнул чужой вещмешок. Теснота всегда рождает агрессию.

Я подошел к навесу, где орудовал дед Рыгор. Он сидел на чурбаке и методично, с крестьянской обстоятельностью точил топоры и саперные лопатки на небольшом точиле.

— Бог в помощь, — я кивнул на крутящийся камень. — Хорошая вещь. Раздобыл где?

— А то, — Рыгор не оторвался от работы, только исподлобья глянул на мой костыль. Визг камня о металл неприятно резал уши. — Хлопцы Тарасова с хутора брошенного приволокли, ременную передачу присобачили — крутит, милая. Видал, как наши с кадровиками у котлов петушатся? Того и гляди морды друг другу чистить начнут. Народу набилось, друг у друга на головах сидим. А тут еще безделье дурь в башку гонит.

Я тяжело опустился на соседний ящик, вытянув ногу, а после задумчиво протянул:

— Какое безделье, дед? Нам после бомбежки еще восстанавливать и восстанавливать. К тому же ты слышал, что Тарасов сказал? Его бойцы из-под Рогачева беженцев веду. Баб, стариков, детей. Деревню их каратели сожгли.

Рыгор перестал крутить педаль точила. Сплюнул под ноги и тяжело вздохнул, утирая усы жесткой ладонью.

— Слыхал. Кузьмич уже матом кроет, говорит, из коры похлебку варить будем. Куда мы их денем, Степа? Землянок нет, шалаши от сырости не спасут. Детишки тут от простуды да поноса кровавого лягут быстрее, чем от немецкой пули.

— Значит, будем рыть и строить, — жестко сказал я. — Пойду сейчас к Тарасову, буду просить людей из тех, кто от дежурств свободен. И мирных тоже к делу пристраивать надо. Понятно, что бабы да дети с бревнами не справятся, но работа всем найдется. Женщины пусть стирают, шьют, стряпают. Старики — инструмент правят, корзины плетут, лапти те же. Детишек в лес отправим — хворост, ягоду, гриб собирать. Без дела сидеть здесь, только с ума сходить. Война войной, а про жизнь забывать нельзя. Лето короткое, не успеем оглянуться — осень ударит, а там и зима. Орава вон какая, зиму надо пережить. Пусть землю возделывают, картошку сажают, пока сроки не вышли. Коза у нас есть, может, еще какую животину по деревням раздобудем, кур тех же. На одних трофеях мы тут все загнемся.

Я поморщился, понимая, что одними своими силами мы эту стройку века не вытянем.

— Видать, придется к новому начальству на поклон идти. Просить, чтобы Рокотов своих бойцов выделил. Вон у него сколько ребят здоровых.

— К Лебедеву видать сразу лучше? — недоверчиво прищурился дед и невесело усмехнулся.

— К нему, — тяжело вздохнул я.

Понятно, что Лебедев тут вышестоящий, всем заправляет, и по уму надо через него решать. И Рокотову это, конечно, поперек горла встанет, ох как не понравится ему своих кадровиков к земляным работам припрягать. Да и мне самому как кость в горле эти просьбы, тошно от одной мысли перед ними распинаться, а деваться некуда. Выживание отряда важнее моей гордости и рокотовского гонора.

— Кадровики лопаты в руки брать не захотят, — хмыкнул Рыгор, пробуя заточку пальцем. — Скажут, мы пехота, наше дело стрелять, а не в грязи ковыряться. Да и уговор вроде был, что они на подступах оборону обустраивают. Бой на носу, а ты их в землекопы. Вон, командир ихний с утра уже уставную стойку требует.

А дед Рыгор не промах. Вроде сидит всегда где-то в сторонке, своими делами занят, а уже всё знает — что, где и у кого в лагере происходит.

— Так я их не на месяц прошу, — поморщился я. — Нам бы на день-два мужиков крепких, общими усилиями новые землянки выкопать да бревна для наката притащить. Лопат у нас вроде хватает, силы вот не хватает. Бабы со стариками много не накопают. Пусть хоть самое тяжелое помогут сделать, а дальше мы сами, останется только изнутри обустроить. В конце концов, кухня и все продовольствие на наших мирных будет держаться. Одной только защитой сыт не будешь. Если друг другу помогать не станем, кто им ту же похлебку сварит, если бабы на земляных работах надорвутся? Тут взаимовыручка нужна. Захотят жрать — возьмут лопаты.

Я отвлекся, посмотрев в сторону штабных навесов. Люди Белого, коротко перебросившись словами, все вместе собрались и, закинув оружие за спины, скрылись за деревьями — ушли на задание. Лебедев стоял чуть в стороне, провожая их долгим взглядом. Тут к нему подошел кто-то из дозорных, негромко доложил. Майор сухо кивнул, а после перевел взгляд на меня. Подозрительно сощурился, словно оценивая или взвешивая какую-то свою мысль, и, не сказав ни слова, удалился в штабную землянку.

Я проводил его взглядом и снова повернулся к кухне, где Рокотов действительно пытался построить своих людей:

— А еще, дед, нам надо лагерь в тонус приводить. Пока мы тут ждем самолет и перебежчиков, народ киснет. Собирай молодняк, бери деревенских. Будем их учить штыком колоть, гранаты бросать, перебежками двигаться. Я сам покажу, да вон дела Макара в помощь дам, а ты их организуешь и за порядком присмотришь. На кадровиков надежда есть, конечно, но нужно быть ко всему готовыми. Если вдруг что-то пойдет не так, если немцы оборону прорвут, каждый боец на счету будет. Может, и их помощь понадобится, чтобы отбиться. Нельзя людям сейчас расслабляться.