— Сколько при тебе людей сейчас? — по-деловому поинтересовался Белый.

— Сорок семь активных штыков, — с достоинством ответил Рокотов. — И всё — кадровая пехота.

— Учитывая специфику нашей территории и плотность немцев, — весомо произнес Белый, уважительно кивнув, — орлы, а не люди.

Лебедев, подтверждая его слова, официально представил собеседников прибывшему офицеру:

— А это, Евгений, местное командование. Знакомься со штабом: командир отряда «Мститель» Владимир Александрович Белый. А это, — Лебедев невозмутимо указал на меня, — Степан Дронов. Командир партизанского отряда «Неуловимые мстители». Отряд, к слову, состоит в большинстве из детей и подростков.

Рокотов удивленно приподнял бровь:

— Я погляжу, одни мстители у вас тут собрались.

Он смерил меня долгим взглядом. На его лице отразилось искреннее недоумение — офицер явно не понимал, как этот мальчишка вообще может кем-то командовать. Рокотов попытался сдержаться в присутствии майора, но, скользнув взглядом по моему юношескому лицу и остановившись на костыле, все же не выдержал. Его правильные черты лица исказила откровенно скептическая усмешка.

— Товарищ майор, при всем уважении… — Рокотов повернулся к Лебедеву. — Плохи же у вас тут дела, раз таких зеленых пацанов в командиры ставите. Да еще и калек. Мы в сорок первом таких мальцов старались сразу в тыл отправлять, к обозам пристраивать, чтоб под пули по глупости не лезли.

Воздух вокруг вдруг стал тяжелым. Выслушивать нотации от кадровика, судящего только по обложке, я не собирался. Мое лицо осталось абсолютно спокойным, лишь взгляд стал жестким, оценивающим. Я смотрел на него не как задетый за живое подросток, а как равный на равного. Я уже готов был ответить так, чтобы раз и навсегда поставить старшего лейтенанта на место, но меня опередил Белый.

— Ты, командир, по внешности-то не суди, — негромко, но так, что мороз продирал по коже, произнес Белый, делая шаг вперед и непреодолимо вставая между мной и Рокотовым. Не прерывая зрительного контакта, он неторопливо достал самокрутку, неспешно добавив: — И слово «калека» забудь.

Он чиркнул спичкой, покосился на меня и, вернувшись взглядом к Рокотову, продолжил:

— Он это ранение в прямом бою получил, когда с немецкими егерями сцепились, — произнес Белый, выпуская дым. — И фашиста, который его зацепил, Степан лично на тот свет отправил. А послужной список у этого «пацана» такой, что не всякому кадровику с кубарями снился. Так что советую сменить тон. Здоровее будешь.

Рокотов слегка сузил глаза, на скулах едва заметно дрогнули желваки. Он как-то даже подобрался, еще больше выпрямив и без того прямую спину, и медленно перевел тяжелый взгляд с Белого на меня. В этом взгляде уже не было первоначального пренебрежения к «зеленому сопляку», но читалось явное недоверие и невольное удивление. В его голове по-прежнему работала непоколебимая уставная логика, в которую я ну никак не вписывался.

— Принято, — сухо бросил он. Помедлил и нехотя добавил: — Похвально, конечно, что и такие молодые уже оружие в руках держат…

По его тону было ясно: субординацию он соблюдет, конфликтовать не станет, но мнения своего о пацане с костылем так просто не изменит.

Напряжение у штабной землянки разорвал хрипловатый, радостный мужской голос:

— Женя⁈ Рокотов, мать твою, ты, что ли⁈

Из утренней тени деревьев, тяжело топая сапогами, вынырнул Тарасов. Он растолкал нас с Белым локтями и сгреб идеально выправленного старлея в медвежью охапку. Рокотов, на секунду растерявшись, вдруг радостно расхохотался и хлопнул Тарасова по широкой спине.

— Живой, старый черт! — Рокотов отстранился, оглядывая командира. — А мне говорили, ты еще под Ельней сгинул, когда твой батальон нашу отходящую колонну прикрывал! Мы ж с тобой от самой границы с боями шли…

— Не дождутся! — Тарасов радостно оскалился. — Мы тогда из котла вырвались, да тут, в белорусских лесах, и осели. Бить фашиста и в тылу можно. Гляди-ка, кадровиков нам бог послал. Сколько привел?

— Сорок семь штыков.

— Вот это дело! — Тарасов довольно и возбужденно потер руки.

Рокотов мгновенно расслабился. Увидев знакомое, авторитетное лицо, он тут же переключился на хозяйский тон, по-свойски оглядывая замаскированные хвойным лапником крыши землянок:

— Так, Петрович, давай распределять моих. Мне бы для моих взводных отдельную землянку выделить, желательно сухую. Окопаемся, пулеметные гнезда по уставу нарежем. Места тут у вас глухие, но мы обустроимся капитально…

— Обустраиваться не советую, — негромкий и одновременно острый голос Лебедева заставил Рокотова осечься. Особист стоял, скрестив руки на груди. — Мы здесь задерживаться не планируем. Немцы к болотам танкетки и минометы стягивают. Если они нас тут, на острове, запрут — мы в этих ваших уставных землянках все и ляжем.

Рокотов нахмурился, переводя взгляд с Лебедева на Тарасова. Радость встречи быстро уступала место суровой реальности.

— Майор прав, Женя, — тяжело вздохнул Тарасов, доставая кисет. — Нас тут скоро как сельдей в бочке будет. Жратвы и так в обрез, а еще скоро мои ребята новых беженцев приведут. Под Рогачевом каратели две деревни жечь начали, за связь с нами. Наши одну отбили, но там теперь только пепелище. Выживших же — баб, стариков, детей — всех сюда тащат.

Лебедев достал из планшетки сложенную карту, подошел к деревянному ящику у входа и, коротко махнув рукой, подзывая всех к себе, развернул ее прямо на досках.

— У нас теперь четыре командира с боевым опытом. И сотни жизней на руках. А на днях еще и соседние отряды подтянутся, — Лебедев ткнул карандашом в центр зеленого пятна на карте. — Собирать всех в один кулак в центре — самоубийство. Одна хорошая бомбежка или минометный налет — и конец всему нашему партизанскому краю.

Я подошел ближе, опираясь на костыль, и вгляделся в карту.

— Нам нужно распределять силы по кругу, — спокойно и твердо произнес я.

Рокотов недовольно поджал губы и нахмурился. Его явно покоробило, что какой-то пацан влезает в совет командиров, но он промолчал — зная, что меня признают здесь равным, выгонять меня он не имел права.

— Лагерь оставляем как ядро, — продолжил я, не обращая внимания на его сверлящий взгляд. — Здесь штаб, санчасть, какие никакие медикаменты, раненые, беженцы и резерв под командованием Тарасова. А боевые группы нужно выталкивать на периметр.

Я посмотрел прямо на Рокотова.

— У вас, старший лейтенант, регулярная пехота. Уверен, ваши люди умеют держать фронт. Если посадить их на дальних подступах, на сухих «островах» вокруг болота, мы получим раннее предупреждение и огневые заслоны. Вы перекроете гати.

Рокотов помрачнел. Уставная логика кадрового офицера откровенно бунтовала против такого расклада: привыкший к сплошной линии обороны, он не понимал, как можно разорвать строй, оставив фланги открытыми, и раздробить силы на мелкие очаги.

— Складно поешь, тактик, — с явной издевкой протянул он. — Размазать роту по болотам без локтевой связи? Да нас немцы поодиночке передушат. Я своих людей на убой в топь не брошу. И ради чего? Чтобы вы тут в безопасном центре прохлаждались? Решили за нашими спинами отсидеться и чужими руками жар загребать?

— А мы будем бить в спину, — холодно ответил Белый, шагнув ближе к столу. — Мои бойцы в окопах не сидят. Мы будем шастать за вашим периметром и резать их на подходах.

— Если вобьете людей в землю и станете ждать атаки, как по уставу — вас сожгут минометами, — добавил я, глядя Рокотову в глаза. — Лес — это маневр, а не сплошная линия фронта.

Лицо Рокотова потемнело от гнева. И, конечно же, я понимал почему. Ему, выжившему в мясорубке сорок первого года, сейчас читал лекции о тактике какой-то сопляк с костылем, да еще и при поддержке местного лесного командира. Он уже набрал в грудь воздуха, чтобы жестко поставить меня на место, но тут вмешался Лебедев.

— Отставить прения, — жестко отрубил особист. Он посмотрел на карту, затем на меня и утвердительно кивнул: — Тактика верная. Так и поступим. Рокотов — заслоны и активная оборона подступов. Белый — разведка и диверсии на коммуникациях. Тарасов — база и логистика. А ты, Степан… — Лебедев смерил меня цепким, оценивающим взглядом. — Раз котелок работает, поступаешь в мое прямое подчинение. Будешь при штабе помогать с картами и проработкой деталей. Общую координацию групп я беру на себя.