Два разных. Один — гибкий и легкий. Другой — тяжелый и основательный. И оба — будто их с журнальной обложки в эту морковную грядку уронили.

Несправедливо. Вот честно. Так не бывает.

— Доброе утро, — выдавливаю я наконец и сама слышу, как сипло звучит мой голос.

Они оборачиваются разом.

Маша

К полудню они все же справляются.

Грядки худо-бедно прополоты, морковь спасена, вода натаскана, и тетя Валя, сжалившись, выдает нам передышку и отправляет «отдыхать, пока совсем не сварились».

И мы уходим в яблоневый сад.

Он у тети Вали старый, заросший, с кривыми узловатыми яблонями, под которыми всегда тень и прохлада. Тут, в дальнем углу, грядки клубники — спелой, тяжелой, пахнущей так, что слюнки текут. Мы плюхаемся прямо в траву и едим ее горстями, и сок течет по пальцам, по подбородку, и это, наверное, самый вкусный завтрак в моей жизни.

Рома лежит на спине, закинув руки за голову, и кидает ягоды в рот, целясь и промахиваясь. Глеб сидит, прислонившись к стволу, и смотрит на меня. Просто смотрит. И от этого взгляда мне неуютно и сладко одновременно.

Надо что-то сказать. Надо расставить все по местам. Прямо сейчас, пока я еще могу.

Я набираю в грудь побольше воздуха.

— Слушайте, — выпаливаю. — Насчет вчерашнего. На речке…

Глеб приподнимает бровь. Рома перестает жонглировать клубникой.

— Это было недоразумение, — твердо говорю я, глядя в свою горсть ягод, потому что в глаза смотреть боюсь. — Вино, ночь, адреналин после драки. Бывает же? Со всеми бывает. Поэтому больше мы так делать не будем. Договорились? Забыли и живем дальше.

Повисает тишина.

А потом Рома фыркает. Потом начинает смеяться. И Глеб — тихо, низко чертовски опасно.

— Чего ржете? — вскидываюсь я.

— Маш… — Рома перекатывается на бок и подпирает голову ладонью. — Ты сейчас серьезно? «Недоразумение»?

— Абсолютно.

— Хорошо, — вдруг говорит Глеб. Спокойно. И от этого спокойствия у меня по спине бегут мурашки. — Допустим, недоразумение. Допустим, забыли. Тогда давай по-честному.

— Что — по-честному?

Он подается вперед. Близко. Так близко, что я чувствую запах нагретой солнцем кожи и клубники.

— Ты нам обоим нравишься, — говорит он просто. — Это, думаю, ты и так уже поняла. И мы не будем делать вид, что это не так, и тянуть кота за хвост. Мы тут на лето. Уедем — и все. Никаких обещаний, никаких соплей, никаких «а что люди скажут»…

— Только то, что между нами, верно, — подхватывает Рома, и в его голосе уже нет ни капли смеха. — Без обязательств. Тебе хорошо, нам хорошо. А осенью разъедемся…

Я смотрю на одного. На другого.

И понимаю, что они не шутят.

Что два столичных мажора с голыми торсами, среди тети Валиной клубники, под старой яблоней, на полном серьезе предлагают мне…

Меня бросает в жар. Потом в холод. Клубника в моей ладони раздавлена в кашу — я и не заметила, как сжала кулак.

— Вы… — я открываю рот. Закрываю. — Вы оба совсем с ума посходили в своей столице⁈

— Возможно, — невозмутимо соглашается Глеб, и в его серых глазах пляшут те самые черти. — Но ты ведь даже не сказала «нет».

Он прав.

Я не сказала…

Маша

Я не сказала «нет».

И это «нет», застрявшее где-то в горле, висит между нами троими, как наэлектризованный воздух перед грозой. Глеб смотрит на меня — спокойно, уверенно, зная, что попал в точку. Рома — затаив дыхание, и впервые на его вечно смешливом лице нет ни тени улыбки.

А я сижу с раздавленной клубникой в кулаке и чувствую, как внутри все переворачивается.

Потому что они правы. В этом-то и весь ужас.

Меня к ним тянет. К обоим. Я весь день вру себе, что нет, — а это не так, и это чувство никуда не девается, гудит во мне, как провод под напряжением.

Но…

Я медленно разжимаю кулак. Стряхиваю с ладони клубничное месиво и вытираю руку о траву. И поднимаю на них глаза — уже без паники, уже собравшись.

— Знаете, что? — говорю ровно. — Нет.

Глеб чуть прищуривается.

— Вот теперь сказала, — добавляю я. — Четко и ясно. Нет.

— Маш… — начинает Рома.

— Дайте договорить. — Я подтягиваю колени к груди, обхватываю их руками. — Вы думаете, вы тут такие — приехали, голыми торсами посверкали, красиво поговорили, и местная дурочка растает. «Без обязательств, тебе хорошо, нам хорошо, осенью разъедемся». Удобно как, а?

Они молчат.

— А мне тут жить, — продолжаю я тише. — Это вы осенью сядете в свои тачки и укатите в столицу, где у вас своя жизнь. А я буду сюда приезжать на выходные, здесь мои родственники и родители. Тут. Где все про всех все знают. Где Костян уже сегодня растрезвонит, как я с городскими на речке полночи проторчала. Мне с этим потом жить, понимаете?

Глеб медленно кивает.

— Логично, — говорит он.

— Логично, — соглашаюсь я. — Поэтому спасибо за честность. Но я не игрушка на лето. Не «приключение для перевоспитавшихся мажоров». Найдите себе кого попроще.

Я поднимаюсь, отряхиваю шортики. Сердце колотится, но держусь твердо. Горжусь собой, прямо вот горжусь.

— Я пошла. Меня ждут грядки… Куры. И… Все такое.

И иду к плетню.

Прохожу ровно пять шагов.

— А он тебе понравился, — летит мне в спину голос Глеба. Лениво так. — Поцелуй.

Я останавливаюсь. Не оборачиваюсь.

— Это было недоразумение, — чеканю.

— Угу, — поддакивает Рома. — Поэтому ты за мою рубашку держалась обеими руками. От недоразумения…

Я медленно поворачиваюсь.

Они оба так и сидят под яблоней — расслабленные, наглые, довольные собой, два загорелых черта в одних шортах. И смотрят на меня так, будто уже все про меня знают. Будто видят насквозь все мои «нет», под которыми прячется совсем другое.

— Мы не торопим, — говорит Глеб, поднимаясь. Лениво потягивается, и я заставляю себя не смотреть, как при этом двигаются его мышцы. — Лето длинное. Просто подумай.

— Но ты запомни, — Рома тоже встает, подходит ближе, и в его синих глазах пляшет что-то теплое и опасное одновременно. — Мы никуда не денемся. Будем рядом. Каждый день. Воду таскать, грядки полоть, на речку бегать…

— … и ждать, — заканчивает Глеб.

Он подходит вплотную. Заправляет медленно и осторожно мне за ухо выбившуюся из косы прядь и от этого простого движения у меня предательски слабеют коленки.

— Пока ты сама не передумаешь, — тихо говорит он.

Я задираю подбородок.

— Не дождетесь.

— Посмотрим, — улыбается он.

И я разворачиваюсь и ухожу — уже не так гордо, как собиралась, потому что щеки горят, сердце колотится, а внутри все дрожит от того, как близко он только что стоял.

Перелезаю через плетень. Иду к своим грядкам. Хватаю лейку.

И понимаю, что лето и правда будет длинное.

Очень длинное.

И что мое гордое «не дождетесь» продержалось ровно до того момента, пока Глеб не коснулся моей щеки.

А они это поняли раньше меня.

Вот что самое обидное.

Маша

Весь день я держусь.

Честное слово, держусь. Поливаю, полю, кормлю кур, таскаю воду — и старательно делаю вид, что двух полуголых городских в тети Валином дворе для меня просто не существует. Не смотрю. Не отвечаю на подколки. Каждый раз, когда Рома пытается завести разговор, отвечаю односложно и ухожу.

Гордая. Неприступная. Кремень!

И к вечеру я почти верю, что победила. Что мое «не дождетесь» — не пустые слова.

Почти.

Темнеет, когда я иду закрывать тети Валиных кур. Эти городские их растеряют скорее, чем закроют.

Мама уже вернулась, поужинали, и она отправила меня «помочь соседке по хозяйству, раз весь день где-то носилась». Я бреду через двор в густых синих сумерках, пахнет скошенной травой и остывающей землей, где-то стрекочут первые цикады, и я думаю о своем. И ни о чем, в общем-то.