— Ты обо мне и Роме можешь говорить что угодно, — начинаю я. — Мы городские, нам, в общем-то, все равно, что подумает о нас деревня — мы тут временно, погостим и уедем. А вот Маше здесь жить. Всю жизнь. С той репутацией, которую ты сейчас пытаешься ей испортить из личной обиды, что она тебя отшила еще в десятом классе. Да-да, — добавляю я, увидев, как у него на скуле дергается мышца, — она рассказывала. Все рассказывала, в подробностях…

— Я ничего такого не…

— Ты рассказываешь всей деревне, что видел то, чего не видел, — перебивает его Рома, вставая рядом со мной плечом к плечу, и в его голосе, обычно легком и насмешливом, вдруг звенит настоящий металл. — А если и видел — то не твое собачье дело, Костян. Совсем не твое. У тебя своей жизни нет, что ли, раз в чужую лезешь с такой охотой?

Прихлебатели Костяна переглядываются, явно не ожидая от нас такого спокойного напора — видимо, рассчитывали на очередную драку, где можно с чистой совестью снова свалить все на «зарвавшихся мажоров».

— Вот что мы сделаем, — говорю я, придвигаясь на полшага ближе, так что Костяну приходится задрать подбородок. — Ты прямо сейчас, при своих же друзьях, — киваю в сторону Димона и Санька, — а заодно и при Толяне с Серым, которые, кажется, тоже подтягиваются, — говоришь во весь голос, что был пьян и наврал про то, что видел. Или мы с Ромой сегодня же вечером едем в район и рассказываем участковому, кто на самом деле прошлым летом обчистил склад в сельпо. Слышал, до сих пор ищут виновных, никак найти не могут.

Костян бледнеет резко и всякая наглость мгновенно испаряется с его лица.

— Откуда вы… — сипит он.

— Деревня маленькая, — я пожимаю плечами с максимальной невозмутимостью. — Тут все всё знают. Просто некоторые предпочитают молчать, пока их самих не трогают.

Это чистой воды блеф — я узнал про кражу на складе от того же Серого случайно, за рюмкой, и понятия не имею, правда ли там замешан именно Костян или это просто деревенская легенда, которая гуляет по округе уже пару лет. Но по его лицу — стремительно бледнеющему, покрывающемуся испариной, — я понимаю: попал в самую точку, и, кажется, даже сильнее, чем сам рассчитывал.

— Ладно, — бурчит он наконец, сдуваясь, как проколотый мяч, и опускает глаза в землю. — Наврал я. Не видел ничего толком, просто мимо проходил, силуэты какие-то в темноте разглядел, а остальное сам домыслил. Обидно было, что упал тогда при всех в клубе, вот и понесло…

— Вот и извинись, — с нескрываемым удовольствием подсказывает подошедший Толян, скрещивая руки на груди с видом судьи, вынесшего окончательный приговор. — Прилюдно. Раз уж мы все тут собрались.

Костян мнется, краснеет, потом бурчит что-то невнятное — вроде «был неправ, наврал спьяну, простите» — глядя себе под ноги, ни на кого конкретно не обращаясь. Но этого достаточно: к вечеру, я уверен, весть о том, что «Костян все выдумал», разнесется по деревне не медленнее, чем разнеслась изначальная сплетня, — тут новости в обе стороны летают одинаково быстро.

— А ты не так прост, столичный, — уважительно говорит Серый, хлопая меня по плечу, когда мы наконец расходимся в разные стороны. — Кулаками я бы и сам справился, не в первый раз. А вот так, мозгами, — это красиво. Не ожидал от вас такого.

Я смотрю ему вслед и впервые за все это лето думаю: может, отец был не так уж и неправ, отправив меня сюда на перевоспитание. Я и забыл за эти месяцы городской суеты, что умею решать проблемы не только деньгами и не только кулаками — было время, когда я гордился именно этим умением, а потом как-то…

Рома толкает меня плечом, широко улыбаясь — впервые за весь этот тяжелый день с искренним весельем в глазах.

— Признаю, — говорит он. — Ты сейчас был почти так же крут, как я, когда швырял в Костяна стаканом с лимонадом. Почти.

— Размечтался, — фыркаю я, но что-то внутри меня теплеет от его шутки, от того, что напряжение наконец отпускает.

Домой мы почти бежим — не терпится рассказать Маше, что все уладилось, и, кажется, разговор в район участковому в итоге не понадобится. Мы находим ее во дворе тети Вали — она сидит на скамейке, обхватив колени руками, и в ее позе столько тревоги, что сердце сжимается.

— Ну как? — тихо спрашивает она, вскидывая на нас глаза, едва мы появляемся в калитке.

— Уладили, — коротко говорю я.

— Без единой драки! — гордо добавляет Рома, картинно разводя руками. — Прикинь, Глеб теперь еще и переговорщик высшего класса. Скоро в ООН позовут.

Маша смотрит на меня долго, изучающе, будто не может до конца поверить, что все действительно закончилось так спокойно. А потом вдруг вскакивает и обнимает — быстро, крепко, уткнувшись лицом мне в грудь.

— Спасибо, — шепчет она. — За то, что не полезли драться сразу. За то, что вообще подумали, прежде чем действовать…

— Мы учимся, — говорю я, обнимая ее в ответ и через ее плечо ловя взгляд Ромы — тот довольно щурится, как сытый кот, наблюдающий за любимым хозяином. — Медленно. Но учимся, ягодка. И, кажется, у нас неплохо получается.

Маша

Слухи стихают на удивление быстро. Костян ходит теперь тише воды, ниже травы, а его прихлебатели предпочитают лишний раз не упоминать при мне ту историю — видно, стыдно даже им. Дни снова становятся такими, какими были в начале лета: жаркими, длинными, наполненными самой обычной деревенской суетой — грядки, куры, вода, стирка, редкие вылазки на речку по вечерам.

Но мир, как назло, обожает подкидывать сюрпризы именно тогда, когда кажется, что самое страшное уже позади.

Мама узнает не от Костяна и не от деревенских сплетниц…

Это случается в четверг, обычный, ничем не примечательный день. С утра парит, к обеду небо начинает наливаться той особой густой синевой, которая обещает вечернюю грозу. Мама уходит в сельсовет пораньше — какая-то срочная отчетность по итогам квартала, — а я, закончив со своими грядками, перелезаю через плетень к тете Вале помочь с закруткой: у нее в это лето небывалый урожай огурцов, банки не успевает закатывать.

Мы работаем до самого вечера — я мою банки, тетя Валя колдует над рассолом, а Рома с Глебом таскают воду и дрова для летней печки, то и дело устраивая нам небольшое представление: то Рома роняет ведро себе на ногу и театрально воет, то Глеб делает вид, что вообще ничего не заметил, чем доводит его до белого каления. Мы смеемся, время летит незаметно.

К вечеру, когда самая тяжелая работа сделана, а тетя Валя уходит в дом накрывать на стол, мы наконец позволяем себе выдохнуть. Я забираюсь на скамейку под старой яблоней — той самой, где меньше месяца назад Глеб и Рома предлагали мне свое дурацкое, наглое, безнадежно затягивающее «без обязательств», — и Рома тут же плюхается рядом, притягивает меня к себе на колени, будто это самое естественное дело на свете.

— Тяжелый день, — вздыхает он, утыкаясь носом мне в макушку. — Меня в жизни столько банок не пугало, сколько же у тети Вали огурцов за одно лето…

— Скажи спасибо, что не сама банка на тебя напала, — фыркаю я, устраиваясь поудобнее.

Глеб подходит с другой стороны, садится рядом на траву, вытягивает длинные ноги, и его рука ложится мне на щиколотку — тепло, привычно, без тени той настороженности, что была в начале лета. Мы сидим втроем в золотистом вечернем свете, болтаем какую-то ерунду, и я думаю, что вот оно, счастье, — простое, домашнее, никому не мешающее.

И именно в этот момент, когда Глеб наклоняется и легко, почти невесомо целует меня в висок, а я смеюсь чему-то, что сказал Рома, скрипит калитка.

Мама возвращается из сельсовета раньше обычного, и заходит во двор тети Вали, чтобы позвать меня, вероятно…

Она видит нас в тот самый момент, когда Глеб еще не успел отстраниться, а я все еще сижу на коленях у Ромы, обхватив его за шею.

Немая сцена длится, кажется, целую вечность. Я вижу, как у мамы медленно расширяются глаза, как она переводит взгляд с одного на другого, будто пересчитывая, сколько же мужчин рядом с ее единственной дочерью, и как это число никак не сходится с ее представлениями о приличиях.