Он кладет ладонь мне на ключицу, туда, где сердце и правда до сих пор частит как сумасшедшее, и смотрит на меня сверху вниз с той самой полуулыбкой, от которой у меня каждый раз подгибаются колени.

— Действительно быстро, — тихо говорит он. — Опасно быстро, Маша. Надо бы… принять меры…

— Какие еще меры? — я пытаюсь звучать строго, но выходит совсем не строго, потому что его ладонь никуда не убирается, а Рома тем временем подходит сзади и кладет подбородок мне на плечо.

— Искусственное дыхание, — серьезно предлагает он. — Профилактика. На всякий случай.

— Вы невыносимы, оба, — смеюсь я, но не отстраняюсь. Совсем наоборот — сама делаю шаг назад, вглубь тени сарая, туда, где нас точно не видно ни из дома, ни от калитки.

И этого хватает.

Глеб ловит меня за талию и притягивает к себе, а Рома тут же оказывается рядом — с другой стороны, и я снова, как вчера в грозу, как позавчера у курятника, теряюсь в чувствах и ощущениях… оказываюсь между ними двумя, зажатая их теплом, их запахом, их нетерпением, и на этот раз даже не пытаюсь придумать причину, почему мне нужно бежать…

— Мы правда напугали тебя, — тихо говорит Глеб, отводя прядь волос с моего виска, и в его голосе вдруг проскальзывает что-то настоящее, без обычной иронии. — Прости. Мы не подумали, что мама может…

— Забудь, — шепчу я. — Я в порядке.

— Точно? — Рома разворачивает меня лицом к себе, ищет глазами подтверждение, и я киваю, потому что не в силах сейчас произнести ни слова — так близко его лицо, так знакомо и волнующе пахнет от него…

Он целует меня первым — осторожно, будто спрашивая разрешения, хотя мы оба уже давно знаем ответ. Я цепляюсь пальцами за его майку, привстаю на цыпочки, отвечаю на поцелуй так жадно, будто боюсь, что нас снова прервут через секунду, — и, наверное, права, что боюсь, но сейчас мне все равно.

Глеб не отходит в сторону, обнимает меня сзади, целует в шею, в плечо, и от этого двойного, перекрестного внимания голова у меня идет кругом почти мгновенно. Рома отрывается от моих губ только чтобы вдохнуть, и тут же его место занимает Глеб — разворачивает меня к себе одной рукой, второй все еще удерживая за талию, и целует уже иначе, глубже, требовательнее, будто наверстывая упущенное за те несколько секунд, что я целовалась не с ним.

— Так нечестно, — бормочу я, задыхаясь, когда он ненадолго отпускает мои губы.

— Что нечестно? — В его серых глазах, потемневших почти до черноты, пляшут знакомые чертики.

— Вы оба сразу. Я не могу… не могу думать, когда вы оба сразу меня…

— А тебе и не надо думать, — тихо говорит Рома, снова притягивая меня к себе за подбородок. — Тебе надо просто быть с нами. Остальное мы возьмем на себя.

И я, кажется, окончательно перестаю сопротивляться…

Пару дней спустя

Утро наступает рано и пахнет сеном, близким дождем и чужим теплом с обеих сторон.

Я просыпаюсь первой и лежу, боясь пошевелиться, зажатая между Ромой и Глебом, которые даже во сне умудряются держать меня так, будто боятся, что я передумаю и сбегу с рассветом.

Не сбегу. Я это уже точно знаю.

За щелью в досках сарая небо серое, с розовой каемкой, и где-то вдалеке, за рекой, лениво перекрикиваются первые петухи — не в лад, вразнобой, будто соревнуются, кто хуже всех умеет петь. Пахнет сеном, нагретым за ночь деревом, чуть-чуть дождем — вчерашняя гроза так и не разразилась, только повисела над лесом и ушла стороной. Пахнет ими — Ромой и Глебом, — и от этого запаха, такого разного и такого уже родного одновременно, у меня внутри разливается что-то теплое и совершенно новое.

Рома завозился первым, утыкается носом мне в шею, что-то невнятно бормочет.

— Ты так на нас смотришь, — сонно бормочет он, не открывая глаз, — как будто высчитываешь, сколько с нас причитается за похищение.

— Высчитываю, кому первому кур кормить, раз уж вы теперь тут прописались, — фыркаю я, пихая его локтем в бок.

Глеб приоткрывает один глаз — серый, ленивый, совсем не похожий на тот ледяной взгляд, каким он смотрел на меня в первый день во дворе тети Вали.

— Мы не прописались, — говорит он хрипло со сна. — Мы официально влипли. Пару дней же уже все обсуждали, ягодка, ты сама придумала правила…

— И договорились по правилам, — напоминаю я, приподнимаясь на локте и оглядывая их обоих — взлохмаченных, с соломой в волосах, до неприличия довольных собой. — Первое: маме — ни слова, пока сама не скажу. Второе: не ревновать друг к другу, а если что не так — все можно решить разговорами. И третье — самое главное — это все по-настоящему. Не на одно лето…

— По-настоящему, — эхом откликается Рома, вдруг совершенно серьезно, без обычной клоунады в голосе. — Я вообще-то первый раз в жизни хочу, чтобы лето не кончалось. Раньше я считал дни до отъезда с любого мероприятия — хоть с олимпийских сборов, хоть с семейного ужина. А тут наоборот считаю, сколько дней до сентября осталось, и мне от этого счета плохо…

Глеб молчит, но притягивает меня ближе, утыкается лицом мне в макушку.

— Я никогда ни к чему серьезно не относился, — говорит он наконец в мои волосы. — А сейчас лежу в сарае, пропахший сеном, и думаю, что готов остаться тут навсегда, лишь бы вот так просыпаться каждое утро…

Я целую сначала одного, потом другого — коротко. Будто имею на это полное право. Хм… Кажется, теперь имею.

За стеной сарая на весь двор орет петух — противно, хрипло, будто сам не выспался, — и я со стоном сажусь, отпихивая от себя две пары рук, которые тут же тянутся обратно.

— Все, подъем, — командую я. — Пока тетя Валя не вышла доить козу и не обнаружила пропажу двух своих подопечных вместе с батрачкой.

Одеваемся мы в темпе, достойном военной операции: Рома то и дело хихикает и получает от меня, Глеб, наоборот, деловито отряхивает сено с моей майки с таким сосредоточенным лицом, будто разминирует бомбу. Мы выбираемся из сарая по одному, с промежутком в пару минут, — сначала я, деловито неся ведро, будто шла за водой спозаранку, потом Рома с невиннейшей физиономией, потом Глеб, потирающий якобы затекшую после ночи на сеновале шею.

Тетя Валя, разумеется, ничего не говорит. Она вообще ничего не говорит — просто окидывает всех троих долгим взглядом поверх очков, когда мы садимся завтракать, и молча пододвигает нам тарелки с такой щедростью, что становится ясно: она давно все поняла, просто предпочитает делать вид, что нет.

— Спалось хорошо? — только и спрашивает она, разливая чай.

— Отлично, — хором отвечаем мы все трое, слишком быстро и слишком слаженно.

Тетя Валя фыркает в кружку и меняет тему — рассказывает, что соседский петух опять дерется с ее, что вчера видела грозовую тучу над районом и что «хорошо, что до нас не дошла, а то бы всю рассаду побило».

Весь день проходит в странной, новой для меня системе: мы работаем порознь, как и раньше — я на грядках, Рома таскает воду, Глеб чинит забор, — но теперь то и дело один из них проходит мимо и как бы невзначай касается моей руки, или Рома под предлогом «помочь с тяпкой» оказывается слишком близко, и я то краснею, то смеюсь, то шикаю на них, оглядываясь, не видит ли кто.

К обеду мы уже выработали целую систему тайных знаков — прикосновение к уху означает «осторожно, кто-то смотрит», подмигивание — «встречаемся вечером за сараем», — и от этой детской, шпионской игры мне почему-то делается невыносимо, головокружительно хорошо.

— Мы похожи на подпольщиков, — шепчет мне Рома, улучив момент, пока Глеб носит воду с другой стороны двора. — Только вместо явок и паролей — сеновал и подмигивания.

— Скоро придется завести шифровку, — фыркаю я. — А то Костян наверняка уже что-то унюхал.

— Пусть только попробует вякнуть, — вдруг серьезнеет Рома, и в его голосе проскальзывает что-то незнакомо взрослое. — Мы с Глебом это уже проходили. Больше не позволим никому портить тебе жизнь из-за нас.

Я смотрю на него — раскрасневшегося от работы, с прилипшей ко лбу фиолетовой челкой, — и думаю, что месяц назад ни за что бы не поверила, что городской мажор способен на такую серьезность. А теперь верю. Целиком и полностью.