Тетя Валя медленно поворачивается. Окидывает меня взглядом с головы до ног — таким, что хочется на всякий случай проверить, на месте ли еще кошелек и совесть.

— Сломается она, как же, — хмыкает. — Эта девка ведер перетаскала больше, чем ты в жизни шагов сделал, помощничек, — и все-таки машет полотенцем в сторону двери: — Да иди уж. Только смотри мне!

Дважды повторять не надо.

Меня ветром сдуло.

Не то чтобы я внезапно проникся колодцами и крестьянским бытом. Просто под этими ведрами и правда сгибается девчонка с косой — и ноги несут меня к ней куда быстрее, чем мозг успевает сообразить, что я только что наврал взрослой женщине прямо в ее добрые, цепкие глаза. Мачеха у Глеба хорошая, и родственнички у нее нормальные… А я врать не очень и привык, обычно мне это и не нужно.

— Дай помогу, — говорю и хватаюсь за ведро.

Маша поднимает на меня глаза. Серьезные, насмешливые, темно-шоколадного цвета. Скользит взглядом по моей челке, по кроссовкам за полцены ее, наверное, годового… не знаю что тут в ходу. Трудодней, что ли? Стипендии… что ли… Она выглядит младше нас.

— Ты хоть знаешь, с какой стороны за коромысло берутся? — спрашивает.

— Обижаешь. Я в спортзале штангу тягаю.

— А-а. Ну тягай.

И отдает мне ведро. Полное. До краев.

Я героически делаю шаг. Вода качается, выплескивается мне в кроссовок — ледяная, аж дыхание перехватывает, — и я понимаю, что коромысло, оказывается, это не аксессуар для красоты, а вполне себе пыточный инструмент.

Маша смотрит. Молча. И уголок ее губ предательски ползет вверх.

— Тяжело, городской?

— Совсем нет, — вру я, чувствуя, как плечо отваливается. — Это… медитативно.

— Ага. Друг твой вон тоже медитирует…

Оборачиваюсь. Глеб стоит на террасе, прислонившись плечом к резному столбу, и наблюдает за нами с тем самым лицом, которое я слишком хорошо знаю. Лицом человека, который уже что-то для себя решил.

И смотрит он не на меня. И не на ведро…

К ужину я выясняю про эту деревню три фундаментальные истины.

Первая: курицы — твари злопамятные и быстрые. Вторая: «натаскать воды на грядки» — это не один заход, а примерно двенадцать, и к последнему ты начинаешь уважать каждого, кто хоть раз в жизни поливал грядку. Третья — и главная: Маша Глебу зашла. Сильно. Так сильно, что он за весь день не сказал ни одной колкости, а это для него все равно что объявить голодовку.

— Ты заметил? — Глеб ловит меня у рукомойника. Голос тихий. — Она даже не строит из себя кого-то. Вообще.

— В смысле?

— В прямом, — он плещет водой в лицо. — Девки в городе, в клубах под нас прогибаются. А эта… ей, по ходу, вообще плевать, кто мы и сколько у наших отцов нолей на счете.

— И тебя это бесит? — усмехаюсь я. — Или…

Он молчит. Потом фыркает.

— Бесит, — признает. — Жуть как.

Я смеюсь и хлопаю его по мокрому плечу. Потому что вот теперь я узнаю своего кента Глеба. Не того прилизанного мальчика с отцовских ужинов — а живого, азартного, с чертями в серых глазах.

И где-то очень глубоко, под ребрами, тоненько так тренькает: а ведь мне она тоже зашла.

Но об этом я подумаю потом.

Тетя Валя кормит так, будто откармливает нас на убой. Борщ — в тарелках размером с тазик. Божественная картоха со шкварками. Какие-то соленья, от которых щиплет язык и хочется еще. Маша остается ужинать — мать у нее, оказывается, уехала в райцентр до завтра, и тетя Валя «не отпустит ребенка голодной в пустой дом».

«Ребенка». Я кошусь на «ребенка» через стол. Маша уплетает за обе щеки, локоть на столе, коса упала на плечо, и щеки румяные до безобразия. И смеется над тети Валиной байкой так заразительно, что я ловлю себя на том, что улыбаюсь в тарелку, как дурак.

— Машунь, — мурлычет тетя Валя, убирая посуду. — Достань-ка из погреба ту настойку, что на смородиновом листе. Гостей надо угостить.

— Теть Валь, — Маша делает большие глаза. — Им же нельзя. Они на перевоспитании. Ты сама мне говорила, что племянница сказала их не баловать!

— А я и не им. Я себе и тебе, — невозмутимо отвечает хозяйка. — А они уж как-нибудь рядом постоят, понюхают.

Глеб встречается со мной взглядом. И я вижу, как в нем загорается то самое — то, из-за чего мы каждый раз и влипаем.

— Постоять, понюхать, — медленно тянет он. — Это мы можем…

— Это вы умеете, — поправляет тетя Валя, не оборачиваясь.

А Маша уже идет к погребу, и на пороге кухни оглядывается через плечо, и в этом взгляде мелькает не насмешка над нами.

Что-то опасное.

Что-то, отчего у меня по спине прокатывается холодок, хотя в кухне жарко, как в бане.

Зря она это.

Потому что у нас с Глебом есть одна общая суперспособность: мы не умеем останавливаться вовремя.

И, судя по всему, эта длинная деревенская ночь только начинается… Сейчас только бы отвоевать первый глоток настойки… И все пойдет как по маслу.

Маша

Настойку достаю ту самую, на смородиновом листе, темно-рубиновую, в графине с отколотым краешком. Тот, кто хоть раз ее пробовал, знает, что она пьется как компот, а в голову бьет сразу же.

Городские, конечно, этого не знают.

— По чуть-чуть, так и быть, — строго объявляет тетя Валя, разливая по граненым стопочкам. — И это я вам так… Не думайте, что тут для вас курорт, сегодня только первый день, так что можно.

— Мы крайне счастливы, что вы нас не запрягли сразу, — серьезно кивает Глеб.

— Я вижу, — фыркает она.

Чокаемся. Я пью свою привычно, маленькими глоточками. А вот парни пьют залпом, словно шот в клубе. Мы когда отдыхали с одногруппниками в городском клубе, они пили так же.

И вот тут начинается мой любимый момент.

У Ромы округляются глаза. Глеб давится воздухом, кашляет в кулак, хватается за грудь так, будто его подстрелили.

— Это… — хрипит он. — Что это вообще?

— Смородина, — невинно отвечаю я.

— Это не смородина. Это жидкий огонь.

— Не нравится — не пей, — пожимаю плечами. — Тебе ж нельзя. Ты ж на перевоспитании.

И тут, видимо, от вида двух перекошенных столичных лиц, у тети Вали что-то в душе оттаивает. Она смотрит на них, кашляющих и красных, и впервые за вечер громко смеется.

— Ох, артисты, — машет рукой. — Ладно. Раз уж распробовали — давайте еще по одной. Но это последняя. И чтоб тете Вале спасибо.

— Спасибо, тетя Валя, — хором, как первоклашки.

И я понимаю, что вечер только что свернул куда-то не туда.

После второй стопки Рому отпускает окончательно.

— Теть Валь, — мурлычет он, разваливаясь на стуле, — а у вас тут чем вечером молодежь занимается? Не может же быть, чтоб вообще ничего…

— Так клуб же тут есть, — встреваю я раньше, чем успеваю прикусить язык.

Вот зачем? Зачем я это сказала?

— Клуб? — Глеб резко поворачивает ко мне голову. — В смысле клуб? Тут?

— Ну не городской, конечно, — закатываю глаза. — Сельский клуб. Дискотека по выходным. Музыка, лимонад, бабка Зина может всех правда шухер навести. Танцы до часа, потом всех метлой по домам, ибо рано вставать.

Парни переглядываются. В этой их переглядке столько одинакового азарта, что мне становится не по себе.

— А сегодня выходные, — медленно говорит Рома.

— Сегодня выходные, — эхом отзывается Глеб.

— Так, — тетя Валя хлопает ладонью по столу. — Даже не думайте. Вас сюда не на дискотеки прислали. Ленка мне что наказала? В строгости держать! А я вас на танцы отпущу — это что ж получится?

— А что получится? — Рома складывает руки на груди, на лице у него та самая улыбка, от которой, я уверена, в столице девки штабелями. — Мы ж не пить идем. Мы культурно. Воздухом подышать. С местным колоритом ознакомиться…

— Знаю я наш колорит…

— Тетя Валя, — Глеб подается вперед, и голос у него вдруг мягкий, обволакивающий. — Ну один разок. Мы и так весь день воду таскали, да кур гоняли. Заслужили же?

Тетя Валя смотрит на них. Долго. Потом на меня. А я-то тут при чем, я вообще молчу!