— И он мычал! — хохочет Настя. — Как корова!

— Я просто артист, — с достоинством отвечает Витек.

Садимся в круг. И вот тут, скажу я вам, начинается лучшая часть ночи.

Первой нарывается Оля — выбирает «действие», и Толян, мстительно щурясь, велит ей съесть жука. Любого. Оля визжит, торгуется, в итоге ест какую-то травинку, клянясь, что это «почти жук», и все орут, что засчитано.

Потом Настя спрашивает у Серого «правду»: правда ли, что он сох по физручке в восьмом классе. Серый багровеет до ушей и пытается утопить Настю в реке. Не выходит.

Все снова ржут.

Доходит до Ромы.

— Действие, — говорит он, развалившись на песке, уверенный, что его, городского, ничем не проймешь.

Толян переглядывается с Серым. Нехорошо так.

— Лезь на иву, — кивает на ту самую (я внутренне холодею), — и ори оттуда на всю реку, что ты король деревни.

И Рома лезет. В мокрых штанах. И орет — да так, что эхо катится по всей реке:

— Я КОРОЛЬ ДЕРЕВНИ-И-И! — в окнах ближайших домов, кажется, начинает зажигаться свет. Мы складываемся пополам. Я смеюсь так, что не могу дышать.

— Теперь ты, — Рома, отдуваясь, плюхается рядом и тычет в меня пальцем. — Машунь. Правда или действие?

И смотрит так хитро, что я понимаю — какое бы я ни выбрала, добром не кончится.

— Правда, — говорю осторожно.

— Кого из нас двоих, — он кивает, и в свете костра его глаза смеются, но за смехом виднеется что-то серьезное, — ты бы поцеловала первым? Меня или Серого?

— Эй! — возмущается Серый.

Я выдыхаю с облегчением — пронесло, про Глеба хоть не спросил, — и невозмутимо отвечаю:

— Серого, конечно. Он хоть на иву не лезет с воплями.

Все хохочут, Рома театрально хватается за сердце, падает на спину, дрыгает ногами — «убит, убит наповал!», — а я кошусь на Глеба. Он молчит. Только смотрит на меня поверх костра, и в его взгляде такое, что я тут же отворачиваюсь к огню, чувствуя, как снова заливаюсь краской.

Игра катится дальше. Витек признается, что боится гусей. Оля целует Толяна в щеку на «слабо». Настя на «действие» изображает, как тетя Валя гоняет городских по двору, — и это так похоже, что я чуть не плачу от смеха.

И в какой-то момент я ловлю себя на том, что давно мне не было так хорошо.

Просто. Тепло. По-настоящему…

Небо над рекой светлеет незаметно…

Сначала чернота над лесом разбавляется серым. Потом — нежно-розовым, персиковым, золотым. Туман стелется над водой, кузнечики стихают, где-то спросонья крякает утка. И мы замолкаем все разом просто сидим и смотрим, как из-за дальнего поля медленно поднимается солнце.

Первый луч скользит по реке, по нашим сонным, но счастливым лицам, по остывшему костру.

— Красиво, — тихо говорит Глеб. И, кажется, не про рассвет.

— Угу, — мычу я. И глаза у меня сами собой слипаются.

Ночь догнала. Адреналин схлынул, вино убаюкало, и меня неудержимо клонит в сон. Я зеваю так, что чуть челюсть не вывихиваю.

— Все, расходимся, — командует Серый, поднимаясь. — Пока нас родители тут спящими не нашли. Машку домой проводите, городские, она ваша теперь, считай, под охраной.

Я хочу возмутиться насчет «вашей», но сил нет даже на это.

Обратно я бреду как пьяная — хотя вина выпила всего ничего. Просто глаза не открываются, ноги заплетаются, и тропинка под ними расплывается.

— Так, — Рома ловит меня под локоть, когда я в очередной раз спотыкаюсь о корень. — Иди сюда, соня.

И обнимает. Просто притягивает к себе, закидывает мою руку себе на шею, обхватывает за талию — крепко, надежно, — и ведет. Я почти повисаю на нем, прижавшись щекой к его влажному плечу, и от него пахнет рекой, костром и чем-то еще теплым.

— Я сама могу, — бормочу без всякой убедительности.

— Ага, вижу, как ты можешь, — фыркает он. — Еще шаг — и ты в канаве будешь спать.

Я слишком сонная, чтоб спорить. Просто иду, опираясь на него, и мне хорошо и спокойно. Глеб шагает рядом, с другой стороны, молчит, но я кожей чувствую его взгляд — то на мне, то на руке Ромы у меня на талии.

Что-то между ними проскакивает. Я слишком сонная, чтобы понять что.

Над полем встает солнце. Роса блестит на траве. Рома ведет меня домой, бережно, как что-то очень хрупкое, и тихо мурлычет себе под нос какую-то ерунду.

А я думаю, проваливаясь в полудрему прямо на ходу: один поцеловал меня в реке. Второй несет меня домой на руках, считай…

И как мне теперь со всем этим жить — я понятия не имею…

Маша

Утро наступает быстро.

Только что, кажется, я закрыла глаза — и вот уже солнце высоко и лупит в окно, петух за стенкой орет так, будто его режут, а в голове кто-то методично бьет молоточком по вискам…

Я сползаю с кровати, держась за стену.

Ой, мамочки. Вино. Зачем было пить то вино из горла? Зачем вообще я пошла с ними?

И тут память услужливо подбрасывает: теплая черная вода, ива, губы Глеба. Я роняю лицо в ладони и тихо вою. Нет. Нет-нет-нет. Этого не было. Я решила, что этого не было.

За окном уже вовсю кудахчут куры, а грядки сами себя не польют. Мама вот-вот вернется из райцентра, и если двор будет стоять ненапоеный, мне устроят такое, что вчерашний участковый покажется ласковым…

Надо вставать. Надо работать.

Голова раскалывается, но хозяйство не ждет.

Спасает меня летний душ.

Он у нас во дворе — дощатая будочка, бак на крыше, вода в нем за ночь остыла до ледяной. Я становлюсь под него, дергаю веревку — и ахаю, когда холоднющая струя бьет по плечам, по спине, по затылку.

И — оживаю.

Молоточек в висках стихает. Кожа покрывается мурашками, дыхание перехватывает, а в голове наконец проясняется. Я стою под ледяной водой, запрокинув лицо, и смеюсь — просто потому, что хорошо, потому что лето, потому что мне восемнадцать и вся эта странная, шальная ночь была, кажется, лучшей в моей жизни.

Хотя признаваться в этом я никому не собираюсь. Особенно двум городским.

Натягиваю старенький топик — тонкий, выгоревший, на тонких бретельках, в нем только по жаре в огороде и париться, — джинсовые шортики, кеды. Волосы заплетаю во влажную косу. Хватаю лейку.

И иду воевать с грядками.

* * *

Свои я поливаю быстро. Дело привычное, руки сами все делают, пока голова отдыхает.

А потом, управившись, перелезаю через низкий плетень к тете Вале — проверить, не нужно ли чего, да и… ладно, чего себе врать. Глянуть, как там перевоспитываются столичные.

И вот тут я останавливаюсь как вкопанная.

Потому что посреди тети-Валиного огорода, между грядок, в семь утра, копаются Глеб и Рома.

В одних шортах.

Я зажимаю рот ладонью, чтоб не прыснуть. Видок у них… ну, скажем так, городской лоск изрядно потрепало. Рома стоит, опершись на лопату, с видом мученика. Глеб сосредоточенно дергает что-то из земли — кажется, морковь, хотя по тому, как он на нее смотрит, можно подумать, что это его личный враг. Тетя Валя командует с крыльца, как генерал.

Я уже открываю рот сказать что-нибудь едкое.

И — забываю.

Просто забываю все слова разом.

Потому что утреннее солнце ложится на них обоих так, что у меня пересыхает во рту.

Рома невероятен, на самом деле… Тело баскетболиста — поджарое, вытянутое, с широкими плечами и узкими бедрами. Спина блестит от пота, и когда он поворачивается, я вижу, как под смуглой кожей перекатываются мышцы живота — ровными, четкими гранями. Фиолетовая челка прилипла ко лбу, и он смахивает ее тыльной стороной ладони, оставляя на виске полоску земли, и от этого почему-то становится только… только хуже. Для меня хуже…

А Глеб — другой. Плотнее, тяжелее, литой какой-то. Плечи шире, грудь рельефнее, и на ней — та самая золотая цепочка, которая сейчас прилипла к коже и поблескивает на солнце. Капля пота скатывается у него по шее, по ключице, ниже, по выемке между мышцами груди, к животу — и я провожаю ее взглядом, как завороженная, пока не спохватываюсь и не отвожу глаза.