И тяжело вздыхает.

— А, делайте что хотите, — машет она. — Родителям вашим я ничего не скажу, так и быть. Дело молодое. Сама когда-то на эти танцы бегала… — и вдруг хитро щурится. — Только Машка с вами. Чтоб присматривала. И чтоб к полуночи все были дома, иначе я вам такое перевоспитание устрою — Ленке и не снилось!

— А почему сразу я⁈ — взвиваюсь я.

— А потому что ты местная, — отрезает она. — И единственная тут с головой на плечах. Иди вон, переоденься, чего в огородном-то пойдешь-то в клуб?

Я бегу через двор к нашей калитке, и щеки горят так, что хоть прикуривай.

Не от настойки. Точнее, не только.

А от того, как они на меня посмотрели, когда тетя Валя сказала «Машка с вами». Оба. Одновременно. Как будто им только что подарили что-то, о чем они даже не мечтали.

Дура. Дура деревенская. Сама же про этот клуб и ляпнула.

Влетаю в дом, мама до завтра в райцентре, никто не остановит меня.

Что только надеть? Сарафан? Нет. Юбка? Нет. И тут рука сама тянется в дальний угол шкафа — туда, где висит ОНО. Платье. То самое, синее, в облипочку, которое я купила прошлым летом, надела один раз и больше не решилась.

Слишком короткое просто.

Но думаю, мне нужно выглядеть рядом с ними хорошо, да и они привыкли к красивым девочкам… Вот упрямо и натягиваю его через голову.

Зеркало показывает мне незнакомку. Коса распущена, волосы волной, платье облегает так, что… ну, в общем, облегает все тело. Сердце колотится где-то в горле.

Когда я выбегаю обратно за калитку, парни уже ждут во дворе.

Тоже переоделись. Рома — в черной футболке, которая обтягивает плечи так, что сразу понятно, что он реально спортом занимается. Глеб в белой футболке, и эта золотая цепочка снова поблескивает у него на шее. Два столичных принца посреди деревенского двора, под гирляндой лампочек, которую моя мама протянула над забором.

Они оборачиваются на скрип калитки.

И — замирают.

Оба.

Рома застывает с приоткрытым ртом, и я прямо вижу, как у него словно в голове что-то коротит. Взгляд скользит по мне сверху вниз, потом обратно, и он, кажется, забывает, что вообще-то надо дышать. А у Глеба темнеют глаза — серое становится почти черным, — и он смотрит так, что у меня подгибаются коленки прямо тут, посреди двора.

Это длится секунду. Может, две.

Но этих двух секунд хватает, чтобы я поняла: я очень, очень зря надела это платье.

— Ну, чего встали, — выпаливаю я, краснея до корней волос. — Идем, что ли.

Глеб приходит в себя первым. Откашливается, отлепляет взгляд от меня, с явным усилием, и достает из-за спины бутылку. Уже початую.

— Я тут это… нашел еще одну, — говорит он. — В погребе, за теми, которые… — и осекается на полуслове, потому что я снова делаю шаг к свету, и он, кажется, теряет нить мыслей окончательно. — … за теми, которые…

Он так и не договаривает.

Эта ночь будет очень, очень долгой…

Глеб

Я повидал красивых девчонок.

Реально красивых — отполированных, в платьях за чужие годовые зарплаты, с улыбками, отрепетированными перед зеркалом. На отцовских приемах, в клубах, на тех глянцевых вечеринках, куда нас с Ромой пускали еще до того, как мы научились ходить.

И вот стоит эта. Деревенская девчонка по имени Маша. В дешевом синем платье, без капли косметики, с распущенными волосами, в которых еще путается дневное солнце.

И я не могу. Просто не могу отвести взгляд…

Платье облегает ее так, будто его шили по ней — по этим плавным линиям бедер, по тонкой талии, по плечам, на которых днем лежало коромысло. Распущенные волосы падают волной до лопаток, и одна непослушная прядь все время лезет ей в лицо, а она сдувает ее — и от этого движения у меня внутри что-то сжимается. Скулы горят румянцем, который не нарисуешь никакой косметикой. Карие глаза блестят то ли от настойки, то ли от злости на саму себя за то, что так вырядилась.

Босоножки на тонком ремешке. Голые щиколотки. Те самые, которые бы сейчас закинуть на плечи и… ладно. Не сейчас.

Она ловит мой взгляд и вспыхивает еще сильнее.

— Чего пялишься? — бурчит, обхватывая себя руками.

— Не пялюсь, — вру я. — Оцениваю местный колорит.

Рома рядом давится смешком. Он-то и не скрывает, что пялится. Он вообще ничего не умеет скрывать, балбес.

До клуба идти минут двадцать — через всю деревню, по дороге, под небом, на коротом видно столько звезд…

И вот мы приходим, и я понимаю: это не клуб.

Это бывший дом культуры. Облупленная штукатурка, над входом гирлянда из разноцветных лампочек. На крыльце курят пацаны, из распахнутых дверей валит музыка — что-то простое и ритмичное. Внутри деревянный пол, исшарканный, но чистый, диско-шар, который явно помнит еще прабабушек, и запах дешевого лимонада, пота и чьих-то духов.

— Это… — Рома озирается. — Это и есть клуб?

— А ты что хотел? — фыркает Маша. — Партер и VIP-ложу?

Я готовлюсь скривиться. Готовлюсь весь вечер цедить сквозь зубы, как тут убого после привычных мне клубов.

А потом музыка меняется, диско-шар роняет на пол сотню кривеньких бликов, кто-то у стены хохочет в голос, и… что-то во мне отпускает. Впервые за… сколько? Недели. Месяцы. Тут никто не знает, чей я сын. Никому нет дела до моей фамилии. Тут просто играет музыка, и пахнет летом, и рядом стоит невероятно красивая девчонка в синем платье.

— А знаешь, — медленно говорю я Роме, — мне нравится.

— Чего? — он не верит ушам.

— Атмосферно, — пожимаю плечами. И сам себе удивляюсь.

Маша тут своя.

Не успеваем мы войти, как ее окликают — и от стены отделяются несколько парней. Местные, загорелые, в простых футболках.

— Машка! Какими судьбами, ты ж сто лет не приходила в клуб!

— Дела были, — она улыбается, и эта улыбка совсем другая, чем та, что достается нам. Простая. Домашняя. — Это вот, городские. На лето к тете Вале сослали.

— Сослали? — ржет один, здоровенный, с выгоревшими бровями. — За что ж так-то?

— Долго рассказывать, — отвечаю я. — Глеб.

— Серый, — он жмет мне руку. — А это Толян, Витек, Леха.

И как-то само собой выходит легко. Они расспрашивают про город без зависти, скорее с любопытством — как про другую планету. Рома моментально находит общий язык, рассказывает про баскетбол, Серый оказывается фанатом, и через пять минут они уже спорят про какой-то матч так, будто знакомы лет десять.

Потом подтягиваются девчонки — Машины подружки, Оля с Настей, звонкие, смешливые, тут же берут пацанов в оборот. Образовывается компания — настоящая, теплая, шумная. Та, какой у меня, кажется, никогда и не было. У меня были «связи». «Полезные знакомства». А вот так, чтоб просто погудеть и пообщаться на простые темы… никогда.

Мы танцуем.

Точнее, танцуют все, а я сначала стою у стены и наблюдаю. За Ромой, который уже отжигает в центре круга так, что местные одобрительно гогочут. За девчонками. За Машей — как она смеется, запрокинув голову, как кружится и танцует, привлекая внимание к себе… мое и Ромы так точно.

Кто-то, кажется, Толян, притаскивает откуда-то пузатую бутыль домашнего вина. Темного такого, насыщенного.

— За знакомство! — провозглашает он.

И вино идет по кругу, из горла, по-простому. Сладкое, терпкое, чуть теплое. Я делаю глоток, передаю Маше, наши пальцы соприкасаются на бутылке — и она вздрагивает.

И вот тут я уже не выдерживаю. Отлепляюсь от стены, ловлю ее за руку и затягиваю танцевать уже со мной.

— Я не танцую с городскими, — смеется она, но руку не отнимает.

— А ты попробуй.

И мы танцуем. Близко. Слишком близко для первого вечера. Рома пристраивается с другой стороны, и на секунду между нами тремя проскакивает что-то — горячее, опасное, без слов. Маша между нами, румяная, хмельная, счастливая, и я думаю: вот оно. Вот ради этого, кажется, и стоило вляпаться в ту аварию…

Хорошо…

Так хорошо, что я даже забываюсь.