— Маша, — говорит она наконец. Очень тихо. Очень страшно… гораздо страшнее, чем если бы она закричала во весь голос на всю деревню. — Домой. Живо.

Я сползаю с колен Ромы так резко, что чуть не падаю, бормочу что-то невнятное тете Вале, выскочившей на крыльцо на шум, и иду за мамой, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Мама идет впереди, не оборачиваясь, с прямой, будто натянутой, спиной…

Мне хочется провалиться сквозь землю прямо тут, посреди дороги.

Дома она заходит на кухню, ставит на стол сумку, потом садится и складывает руки перед собой на столешнице. И я впервые в жизни вижу, как у нее дрожат пальцы, у нее, всегда такой собранной и уверенной, что даже мужики за столом сами поправляют локти в ее присутствии…

— Объясни мне, — говорит она наконец, глядя куда-то в стену за моей спиной, будто ей проще смотреть куда угодно, только не на меня, — что я только что видела.

— Мам…

— Объясни мне.

— Они оба…

— Оба? — перебивает она, и голос у нее срывается на этом единственном слове, чего я не помню с самого детства, с тех давних пор, когда она вообще позволяла себе показывать слабость. — Маша, я видела двоих сразу. Одновременно. Это что вообще такое? Объясни мне, я правда хочу понять, что происходит с моей дочерью!

Я молчу, потому что все оправдания, которые я репетировала все это время на случай подобного разговора, застревают в горле, а врать ей — не могу, никогда не умела, даже в детстве, когда разбила мамину любимую чашку и пыталась свалить вину на кота…

— Я их люблю, — говорю я наконец. Тихо, но твердо, глядя ей прямо в глаза. — Обоих. И я знаю, что это звучит дико, что это не то, что можно объяснить логично, мам. Просто так получилось. Само собой. Я не выбирала специально влюбиться в двоих сразу, поверь, если бы могла выбрать что-то попроще, я бы выбрала…

— Так не вышло! — она вдруг вскакивает со стула так резко, что тот с грохотом падает назад, и я впервые вижу ее не строгой, не гневной, а по-настоящему испуганной, будто земля под ней тоже качнулась. — Так не бывает, Маша! Одна девушка — и двое мужчин сразу, это же… это же они над тобой издеваются, тешатся летом от скуки, а как уедут осенью — что с тобой станется? Позор на всю деревню и разбитое сердце!

— Они не тешатся, мам, послушай…

— Ты им веришь, потому что тебе восемнадцать, а они красивые, богатые и городские! — она почти кричит теперь, и в этом крике столько всего сразу — и любви, и старой, давно зажившей, но так и не переставшей ныть боли, — что я замираю, не смея больше перебивать. — Я тоже верила! Когда-то! Твоему отцу! Тоже думала — по-настоящему, навсегда! А он уехал в город на заработки и не вернулся, забыл, что у него тут дочь растет, забыл вообще все, что было между нами, будто и не было ничего!

Она замолкает так резко, будто сама испугалась того, что сказала лишнее, и отворачивается к темнеющему за окном двору, обхватив себя руками за плечи.

Я стою посреди кухни, оглушенная этим внезапным признанием — впервые за всю жизнь мама говорит со мной об отце так открыто, без привычных полунамеков и резких обрывов темы. И впервые я понимаю, откуда в ней эта вечная броня, этот взгляд, эта готовность видеть беду в любом городском, который хотя бы взглянет в мою сторону…

За окном сгущаются тучи — та самая обещанная с обеда гроза наконец подступает вплотную, — и первые тяжелые капли начинают барабанить по крыше, будто вторя тому шторму, что бушует сейчас у нас на кухне.

Мы стоим друг напротив друга посреди кухни, разделенные не столом даже, а чем-то куда большим, чем-то, что копилось между нами, кажется, все восемнадцать лет моей жизни и только сейчас наконец прорвалось наружу.

— Мам, — тихо говорю я, делая осторожный шаг к ней. — Они не он. Они остались. Вспомни, они дрались за меня, когда Костян начал распускать грязные слухи. Они разгребали эти слухи ради меня, вместо того чтобы просто сбежать в город при первой же трудности, хотя могли бы, у них там своя жизнь, свои дела. Они дома у тети Вали чинят забор, воду таскают, дрова колют — да они за это лето сделали больше по хозяйству, чем иные местные парни за год. Они правда стараются, мам. Дай им шанс доказать, что не все городские — как папа…

Мама долго молчит, глядя на меня уже без прежней паники, скорее устало, будто вся ее злость разом схлынула, оставив после себя только голую, ничем не прикрытую тревогу.

В эту минуту в дверь тихо стучат — и на пороге появляется тетя Валя, запыхавшаяся, видно, бежала всю дорогу от своего двора, накинув на плечи кофту. По ее лицу сразу понятно: она уже все знает, а в такой маленькой деревне иначе и быть не может.

— Надя, — говорит она мягко, без своего обычного командного, привыкшего распоряжаться всем и вся тона. — Можно я скажу пару слов? Не как соседка, а как человек, который эти два месяца наблюдал за твоей дочерью и этими двумя оболтусами куда пристальнее, чем ты можешь себе представить.

Мама молча кивает, опускаясь обратно на стул, который я успела поднять.

— Я тебе так скажу, — продолжает тетя Валя, присаживаясь напротив и складывая натруженные руки на столе. — Я за этими двумя все лето наблюдаю с самого первого дня, как их сюда сослали. Я породу таких мажоров навидалась предостаточно за свою жизнь — у меня ж и в городе родня есть, я знаю, как это бывает. Все как один думают, что деревенская девка — это так, развлечение на сезон, покрасоваться перед местными, покорить сердечко попроще, а потом со спокойной совестью уехать и забыть, как звали. А эти — нет, Надя. Эти совсем другие.

— Валя…

— Дай договорить, — тетя Валя вскидывает ладонь, и в этом жесте столько давней, отработанной за годы решительности, что мама и правда замолкает. — Эти воду носят с рассвета, не жалуясь. Эти дрова колют, хотя раньше, готова поспорить на что угодно, в руках топора не держали. Эти за твою дочь чуть друг другу морды не начистили в первую же неделю знакомства — я сама видела, как они друг на друга волком смотрели, когда еще не разобрались, что делать со своими чувствами. А потом взяли и сдружились назло всякой логике, лишь бы ее не делить, как какую-то вещь на аукционе, а спросить у нее самой, чего она хочет. Я таких городских еще ни разу в жизни не видала, если уж совсем честно тебе признаться.

Мама долго молчит, переводя взгляд то на меня, то на тетю Валю, и я вижу, как в ней что-то медленно, со скрипом сдается — не сразу, не полностью, но сдается.

— А еще они дрались с местными хулиганами, когда те начали распускать про Машу гадкие слухи, — добавляет тетя Валя тише. — Только не кулаками в этот раз, а умом — вон, Костяна заставили при всех признать, что наврал. Умнее многих взрослых мужиков сработали, я тебе скажу.

— Я не хочу, чтобы тебе было больно, — говорит наконец мама, и голос у нее уже не звенит от гнева, а просто устало дрожит, будто вся эта буря забрала последние силы. — Вот и все, чего я хочу, Маша. Всегда хотела. С самого твоего рождения.

— Знаю, мам. — Я подхожу и обнимаю ее, и она, чуть помедлив, будто разучившись за эти годы принимать объятия, обнимает в ответ — крепко, почти отчаянно, как в детстве, когда я разбивала коленки и прибегала реветь к ней на кухню. — Но дай мне самой решить, от чего мне будет больно, а от чего хорошо. Мне восемнадцать. Не пять лет, чтобы решать за меня.

Она долго вздыхает мне в макушку, а за окном гроза наконец разражается по-настоящему — гром грохочет так, что дрожат стекла, и дождь стеной обрушивается на крышу, на огород, на всю деревню разом.

— Ты правда их обоих любишь? — спрашивает мама тихо, отстраняясь и заглядывая мне в глаза. — Не одного больше другого, не по привычке, а правда обоих одинаково?

— Правда, — говорю я без малейшей запинки. — Не знаю, как так вышло, но именно так и есть.

Тетя Валя поднимается, тактично отходит к печке — якобы поставить чайник, а на самом деле дать нам с мамой еще немного пространства для разговора наедине.