Райли закатил глаза, а потом узнал Джоша.

— Джош Уокер! — Он протянул руку, и Джош ее пожал. — Сто лет не виделись. Ты же теперь тренируешь моего братишку и Гаса?

Джош кивнул:

— Рори — чудесный мальчик. До скорого, Гас.

Гас схватил меня за руку и потянул.

— А тренер Уокер может поехать с нами? Пожалуйста?

Но Райли не дал мне ответить.

— Гас, лимузин только для членов семьи.

Гас ухмыльнулся:

— Но ты же не член семьи. Если Эйприл и Эмбер могут взять пару, то и мне можно.

Железная логика.

— Езжай с нами, — бросила я Джошу, не глядя ему в глаза.

Поездка в лимузине обернулась для меня самыми неловкими двадцатью минутами в жизни. Слева сидел Райли и обновлял статус в социальных сетях. Что он пишет? «Еду хоронить отца подружки»? Он плохо переносил стресс, и я не держала на него зла. Считала это одной из особенностей его личности и старалась подстроиться. Ведь на этом и держались наши отношения: именно поэтому мы так хорошо подходили друг другу. У меня было все то, чего не хватало Райли.

— Ох, блин, — прошептал он.

— В чем дело? — спросила я.

Он покачал головой и прокрутил ленту:

— Прием перенесли на неделю раньше.

Я даже не потрудилась ответить. Все равно мое мнение его не интересовало. Бабушка сидела с ровной спиной, ее серебристые волосы были уложены ракушкой, нитка жемчуга на шее соответствовала случаю. Она всегда держалась с достоинством, но сейчас, когда погиб ее сын, такая выдержка поистине восхищала. В ее руках была маленькая рамка с фотографией папы с курса боевой подготовки.

— О чем думаешь? — спросил Джош, сидевший справа от меня.

Он отдал свой телефон Гасу, и тот с упоением уничтожал поросят в «Энгри Бердз: Звездные войны».

Я кивнула на бабушку.

— Дед погиб во Вьетнаме. — Я покачала головой. — Она пережила так много горя. Это несправедливо.

Джош ответил не сразу — он будто тщательно подбирал слова:

— Как бы тяжело ей сейчас ни было, она единственная, кто может помочь твоей маме. Ведь она пережила то же самое.

Бабушка потянулась, взяла маму за руку и погладила ее кисть большим пальцем. Джош был прав. Если кто и сможет оттащить маму от края обрыва, на котором та оказалась, так это бабушка. Они обе были упрямыми, сильными женщинами, способными преодолеть любые трудности.

— Она справится. Рано или поздно, — сказала я.

— Ты тоже. — Он тихонько сжал мою ладонь и быстро убрал руку, чтобы ненароком не задеть мое колено, чуть выглядывающее из-под юбки.

Когда мы подъехали к кладбищу, Райли сунул телефон в карман. Мы вышли из машины и прошагали по замерзшей земле к участку, выбранному отцом. Раньше я думала, что это ужасно — выбирать место, где будешь похоронен. Но сейчас была благодарна за это отцу. Он освободил меня от необходимости выбирать самой и сомневаться в своем выборе. Мы сели на первый ряд лицом к папиному гробу. Мимо проходили люди и пожимали нам руки. Наклонялись и обнимали нас. Выражали соболезнования. Твердили, что не представляют, как нам тяжело. Спрашивали, чем можно помочь. Я столько раз повторила: «Спасибо», — что перестала понимать, что значит это слово. Хотелось лишь одного: чтобы ко мне никто не прикасался.

Райли сел позади и положил руку на плечо. Он был моим якорем, как и всегда. Напоминал, что я переживу любые трудности, наши планы не изменятся и все снова будет нормально. Точнее, нормально уже не будет — в моей жизни появится новая норма.

— Можешь сказать, чтобы они больше меня не обнимали? — попросил Гас и взял меня за руку.

Я чмокнула его в лоб:

— Конечно, братишка.

Я стала охранять Гаса от непрошеных объятий, пока все наконец не заняли свои места. Капеллан снова заговорил о долге и самопожертвовании. Я боролась с желанием вскочить на стул и затопать. Приходилось напомнить себе, что я уже не капризный подросток. Что они знали о долге? Папин долг — быть дома с нами. А теперь кому-то другому придется занять его место и решать, что делать дальше. Это было несправедливо.

На папином серебристом гробу лежал американский флаг. Я хотела увидеть отца и собственными глазами убедиться, что он на самом деле мертв, но вместе с его телом из Довера прислали шокирующую записку: «Останки не рекомендуется показывать родственникам». Я улучила момент, осталась с капитаном Уилсоном наедине и расспросила его — тот долго ходил вокруг да около, но все же ответил, что в отца стреляли трижды: в голову, грудь и ногу. От лица почти ничего не осталось. Застреливший его ублюдок хорошо сделал свое дело.

В глубине души я инфантильно продолжала надеяться, что отца не окажется в гробу или произошла какая-то ошибка, как в мыльных операх. Что, если бедняга в гробу на самом деле чей-то другой папа, а мой отец лежит в больнице раненый, забыв свое настоящее имя? Но потом я поняла, что я не Гас, чтобы питать такие иллюзии. Я знала правду: мы хоронили моего отца.

Почетный караул взял флаг. С военной точностью солдаты расправили его и натянули. Флаг сопровождал отца от военного госпиталя в Афганистане, где врачи констатировали смерть, до Довера, где его тело готовили к похоронам и подгоняли форму, и затем до места погребения — Колорадо.

Раздались выстрелы, проре́зав тишину и заставив мое сердце болезненно сжаться. Почетный караул дал три залпа, и всякий раз я замирала, а часть моей души замораживалась. Три залпа из орудий. Три пули, убившие отца. Символично. Гас зашелся ужасными душераздирающими рыданиями. Я потянулась к нему. Почетный караул сложил уголки флага, и получился треугольник. Джош наклонился, подхватил Гаса, усадил к себе на колени и начал укачивать, как младенца. Я благодарно кивнула и потянулась к Эйприл через освободившийся стул. Та схватила меня за руку мертвой хваткой. Ее пальцы были ледяными. Мы обе забыли перчатки.

Полковник, державший в руках сложенный флаг, опустился перед мамой на одно колено. Мама подняла голову и вздернула подбородок, а я вновь узнала в ней твердую духом женщину, какой она на самом деле являлась.

— От имени президента Соединенных Штатов и благодарной нации, — почтительно произнес полковник и вложил флаг в дрожащие руки матери.

Та подхватила его, прижала к груди и зарылась лицом в складки, будто надеялась почувствовать папин запах. А потом завыла утробно и безобразно, будто ее душу рвали на куски.

Я держалась, пока горнист не заиграл военный похоронный гимн. Закончился день, и солнце зашло. Я часто слышала его на военных базах, где мы жили. Было в нем что-то знакомое и очистительное, будто сама мелодия сообщала, что ужасное мероприятие подошло к концу. Это худший момент в нашей жизни, потому что хуже уже не будет. Господь с нами.

Сидевшую рядом с мамой бабушку сотрясали рыдания. Она отдала этой стране все, что имела. Обняв маму, она притянула ее к себе. Обе потеряли самых близких.

Все стали расходиться. Моя семья села в лимузин, но я пока не могла уйти. Почетный караул передал Райли стопку сложенных флагов: для бабушки, Эйприл, Гаса и меня. Как будто мы нуждались в сувенирах на память об этом дне. Злая ведьма-война отобрала у нас все, что мы любили, а взамен вручила сложенный флаг и заявила, что уважение за принесенную жертву — справедливая и равноценная плата. Но она не казалась мне справедливой.

Папа участвовал в пяти военных операциях, один раз — почти сразу после рождения Гаса. Помню, ночью он собирал сумки, а мама укачивала плачущего Гаса. Мне было тринадцать, но даже тогда я с удовольствием сидела у папы на коленях. Он приобнял мою худосочную фигурку и по-отцовски поцеловал меня в лоб. «Позаботься о маме, пока меня не будет, — сказал он. — Не требуй от нее слишком многого. Ей будет трудно, и я хочу, чтобы ты осталась за главную. Сделаешь это для меня? Сможешь позаботиться о маме, Эйприл и Гасе?»

Разумеется, я согласилась. Я была готова на все, лишь бы угодить отцу — он ради меня сделал бы то же самое. Только одного он сделать не мог: остаться.

Гроб начали опускать в мерзлую землю, и я бросилась вперед.