Чертов комок снова подкатил к горлу, и на глаза навернулись слезы. Нужно было убрать телефон в тумбочку. Но я не этого не сделала, хотя взгляд затуманился от слез.

Я проглотила боль и велела себе перестать плакать. Не могу же я плакать всю жизнь? В какой-то момент это должно прекратиться. Я свернулась клубком, положила телефон на подушку и постепенно уснула.

Меня разбудил ритмичный стук в стену. Я разлепила глаза и взглянула на часы: 2:57. Какого черта? Стук не прекратился, стена тряслась. Чем он там занят? Возле этой стены…

Блин. Возле этой стены его кровать.

Сердце разлетелось на миллион осколков, а те в свою очередь — еще на миллион. Он не изменял мне, нет. Я сама с ним порвала, отказалась быть вместе и обидела его. И он только что победил в чемпионате. Чего еще ожидать от такого бабника? Даже странно, что он так долго продержался.

И все же мне было больно слышать эти звуки.

Я схватила подушку с одеялом и переместилась на диван в гостиной. Дала волю слезам и рыдала, пока не уснула.

Утром в понедельник я села на свое место в аудитории и достала тетрадку. На Джоша я даже не взглянула. Это было невыносимо. Все выходные я представляла его в постели с другой. Если я посмотрю на него сейчас, лучше мне не станет.

— Отличная игра, Джош! — Мимо него прошла Минди, погладила его по плечу и села на свое место. Может, это она была с ним ночью?

Я закусила губу и уставилась на чистый лист.

— Потише, пожалуйста! — Профессор Карвинг вывел на экран свои заметки. — О, и мои поздравления, Уокер. Вы молодец.

— Мне было кем вдохновляться.

Я чуть не подавилась кофе.

— Верно, — согласился профессор Карвинг. — Итак, мы почти закончили обсуждать битву при Геттисберге[14]. Все прочитали заданный материал?

Половина группы утвердительно закивала.

— Не все? Тогда опрос. — Все разом застонали. — Очень простое задание: напишите свое имя и любимую строчку из Геттисберской речи Линкольна[15].

Я написала свое имя вверху страницы и затем все, что помнила. Речь очень хорошо отложилась в памяти.

Профессор подождал несколько минут и объявил, что пора заканчивать.

— А теперь, — сказал он, — передайте листок соседу справа.

Я не глядя сунула листок Джошу. Его пальцы скользнули по моей руке, и я дернулась как ошпаренная, а сердце пронзила боль.

Я взяла листок Патрика, сидевшего слева. Скромный молчаливый парень, весь в прыщах, что, наверное, не слишком хорошо сказывалось на его отношениях с девушками. Но он был милым.

— Кто хочет прочитать полученный ответ? Минди, может, ты?

Она откашлялась и томным голосом порнозвезды начала:

— «Восемьдесят семь лет тому назад…»

— О, это слишком банально. Есть что-то поинтереснее?

— Есть, — ответил Джош.

О нет. Я не хотела слышать его голос, но пришлось, поскольку заткнуть уши и начать раскачиваться взад-вперед не представлялось возможным.

— Послушаем мистера Уокера.

Сильным и чистым голосом он зачитал:

— «Это нам, живым, скорее следует здесь посвятить себя незаконченному делу, которое сражавшиеся здесь двигали доселе столь доблестно. Это скорее нам следует посвятить себя великому труду, который еще остается пред нами; дабы набраться от этих чтимых нами усопших вящей преданности тому делу, которому они принесли последнюю полную меру преданности; дабы нам здесь торжественно постановить, что смерть этих умерших не останется тщетной»[16].

В аудитории воцарилась полная тишина, я слышала лишь гулкие удары собственного сердца.

Профессор Карвинг оперся о кафедру.

— Мисс Ховард, почему вам вспомнился именно этот отрывок?

Я открыла было рот, но поняла, что если начну говорить, то разрыдаюсь перед всем классом, а этого я не могла допустить.

— Мисс Ховард? — повторил Карвинг.

Я покачала головой и закрыла глаза, изо всех сил желая провалиться сквозь землю здесь и сейчас. Там, под землей, никто не стал бы требовать от меня ответ на этот вопрос.

— Несколько месяцев назад отец Эмбер погиб в Афганистане, — тихо проговорил Джош, потянулся и положил передо мной листок с моей цитатой.

Я открыла глаза и увидела, что профессор удивленно смотрит на меня.

— Теперь я понимаю, что привлекло вас в этом отрывке.

Я кивнула, хотя он понял меня неправильно.

Остаток занятия прошел как в тумане. Наконец профессор нас отпустил. Я встала из-за парты одновременно с Джошем.

— Эмбер? — окликнул меня он.

Я собралась с духом и повернулась к нему. При взгляде на Джоша у меня все еще подкашивались ноги, но его красота не шла ни в какое сравнение с добротой и теплотой его души. Любая девчонка в колледже была бы на седьмом небе от счастья, если бы ей выпал шанс провести с ним хотя бы час, не говоря уже о том, чтобы заполучить его сердце.

— Да, Джош?

Он вытянул руку, будто хотел прикоснуться ко мне, но остановился и медленно ее опустил.

— Смерть твоего папы не останется тщетной.

Я достала из сумки листок с цитатой, сложила пополам и отдала ему.

— Почему ты решил, что эта цитата о папе? Она о тебе. Кому предназначена последняя полная мера твоей преданности?

Я ушла, не дав ему возможности ответить.

В конце марта грянула метель, за мартом пришел апрель и еще три метели, укрывших снегом только что зазеленевшую траву. Но в мае наконец установилась прекрасная погода.

Собираясь к воскресному обеду, я достала из шкафа черные брюки капри и бледно-голубую блузку из мягкой ткани. Пока наш распорядок не нарушился, я и не догадывалась, что привычные ритуалы так важны. Теперь все было как прежде за одним исключением: папа больше не сидел с нами за столом.

Я вновь достала с полки его письмо и провела пальцем по строчкам. Я делала это так много раз, что чернила уже должны были стереться. Они и впрямь побледнели и смазались оттого, что я слишком часто теребила бумагу. С папиной гибели прошло четыре с половиной месяца, но, глядя на его письмо, я будто снова оказывалась на пороге и вновь вспоминала, как открываю дверь и впускаю в наш дом беду. Я положила письмо на полку и вышла из квартиры.

На кладбищенских клумбах пестрели цветы: садовники опередили весну. Я задержалась у папиной могилы ровно столько, сколько смогла, не рискуя превратиться в беспомощную размазню, и двинулась на юг в сторону нашего дома, как делала всегда. В мою жизнь снова вернулась рутина.

Лишь одно могло ее изменить: Вандербильтский университет. Я все еще ждала ответа на свое заявление.

Не успела я припарковаться на дорожке, как из дома выбежал Гас и бросился ко мне.

— Эмбер! Я соскучился! Пойдем, покажу тебе свой научный эксперимент. Он крутой!

— Не сомневаюсь! — Я взъерошила его кудряшки и зашла в дом, где меня сразу окутал аромат запеченной индейки.

— Я переживал, потому что все схемы были у папы. Мы часто это обсуждали.

Я присела, чтобы наши лица оказались вровень:

— Но ты их нашел?

— Да, они хранились у него в почте.