Я пошёл.

В ротной землянке, кроме Ржевского, никого не было. Ржевский сидел за столом; перед ним лежали лист грубой казённой бумаги и тонкий почтовый конверт с калужским штемпелем. Фишка у его ног чутко подняла голову, когда я вошёл, обнюхала меня и снова улеглась.

— Мезенцев. Из Калуги письмо. Вам. От отца.

— Неделю шло, — я заметил дату штемпеля: «4 ноября». — Благодарю, ваше благородие.

— Я его, разумеется, не читал, — Ржевский чуть повёл пальцами по краю стола. — Конверт, как видите, заклеен. Но при нём была сопроводительная бумажка от полкового почтаря, в которой он отмечает, что у конверта штемпель цензурного отдела штаба дивизии, и отдел в содержании ничего предосудительного не нашёл. Это — всё, что я о вашем письме знаю.

— Спасибо.

— Вот ещё записка. Её вам передал через меня полковник Добрынин. Прочтите сначала её. Потом письмо отца. Потом — если сочтёте нужным — поедем с вами в штаб полка.

Я сел. Взял казённую бумагу. На ней была короткая записка, написанная крупным, размашистым почерком Добрынина:

«Мезенцев, если Ваш батюшка в ответе на мой поклон указывает что-либо определённое по моему вопросу, прошу к четвергу приехать в Ведрины. Если не указывает, тоже приезжайте, но поводов к особому разговору не ищите. Добрынин».

Я понял: Добрынин дал себе запасной выход. «Если не указывает, тоже приезжайте» означало, что он не хочет, чтобы ни я, ни Ржевский по моему визиту или его отсутствию не догадались, каков был ответ отца. Умный старик.

Я положил казённую записку на стол и взял письмо. Вскрыл его осторожно, по клапану: видно было, что цензура его уже один раз открывала и заклеивала обратно канцелярским клеем, но без грубости.

Почерк был тот же, что в первом письме, — косой, гимназический, без поправок. Бумага тонкая, дешёвая, с лёгкой желтизной по краям.

'Сергунька мой,

последнее твоё письмо получил. Перечитываю его каждый вечер. Не всегда удаётся держать руки так, чтобы бумага не дрожала. Это мой возраст, а не сомнение в тебе. Слава Богу, что жив и что в сознании.

Из твоего письма я понял, что ты отдельно просил передать — передам. Сначала — о здешнем. В Калуге всё, как и положено в городе, в котором война пока не видна. Отец Василий поправляется, снова выходит в храм. Мария Антоновна тебе поклон. Яблоки у нас все пошли в сушку, свежих не осталось. Погода мокрая. Дом стоит.

Теперь — о том офицере, про которого ты спрашивал. Ты передай полковнику Добрынину, что Николай Павлович Мезенцев его помнит очень хорошо и с большой благодарностью. Скажи ему: я и сейчас думаю о нём так же, как думал в восемьдесят пятом. Он поймёт.

Одно тебе я, сын, всё же скажу — не как твой отец, коллежский асессор, а как человек, который когда-то, молодым, оказался в положении, когда у него в комнате сидели двое офицеров и задавали ему вопросы, на которые он, по совести своей, не мог ответить по форме. Если ты когда-нибудь в твоей теперешней службе окажешься в положении, в котором от тебя по форме потребуют того, что по совести ты не можешь подписать, — сделай то же, что сделал я, сын. Я в восемьдесят пятом, сидя над протоколом, который мне предложили, на одной бумаге подписи не поставил. На другой — поставил. Подпись, которая была полуправдой, я поставил, и за это меня до сих пор мучает совесть. Другой подписи не поставил, и за это я уже двадцать девять лет коллежский асессор в Калуге, без продвижения по службе.

Добрынин, который был тогда при штабе Варшавского, знал об этом деле в подробностях, которых я тебе не расскажу в письме, потому что письма читают. Он, судя по твоему отзыву, жив и помнит. Если он однажды попросит тебя решить какое-либо дело не по форме, а по совести, — сначала вспомни своего отца и подумай, прежде чем подписывать. Подумай долго. В нашем роду не все подписи годятся для одного и того же человека.

Серёжа, я прошу тебя об одном. Держись. Я тебя жду. Переписывайся со мной, когда можешь. С книжек твоих пыль вытираю. Обнимаю тебя.

Твой отец, Н. Мезенцев.

Калуга, четвёртого ноября тысяча девятьсот четырнадцатого года'.

Я дочитал, сложил листок и долго смотрел на конверт.

За плечом у меня, я чувствовал, сидел Ржевский. Он не двигался и ни о чём не спрашивал, давал мне время.

Я достал из планшета чистый лист, перо и чернильницу и слово в слово переписал ту часть отцовского письма, что касалась Добрынина:

«Передай полковнику Добрынину, что Николай Павлович Мезенцев его помнит очень хорошо и с большой благодарностью. Скажи ему: я и сейчас думаю о нём так же, как думал в восемьдесят пятом. Он поймёт».

И снизу:

«Копия верна. Прапорщик С. Мезенцев, 11 ноября 1914 года».

Я подал лист Ржевскому. Он взял, прочитал, положил его рядом с запиской Добрынина. Не задал ни одного вопроса.

— Поедем сегодня вечером, Мезенцев. К ужину будем в Ведринах. Согласны?

— Согласен, ваше благородие.

В Ведрины мы приехали в начале седьмого. Стемнело ещё после обеда. Окна помещичьего дома, занятого под штаб полка, светились тяжёлыми жёлтыми прямоугольниками. Тот же вольноопределяющийся за ломберным столиком у лестницы посмотрел на нас, кивнул и без слов указал наверх.

Добрынин ждал. Сидел за тем же письменным столом красного дерева, теперь в домашнем суконном сюртуке. Рядом с чаем стоял стакан наливки насыщенного вишнёвого цвета.

— Николай Петрович, — он чуть приподнялся, когда мы вошли. — Мезенцев. Садитесь.

Мы сели. Я молча положил на стол перед ним лист с копией.

Он взял лист и прочитал, а потом ещё раз, медленнее. Потом очень аккуратно положил его рядом со своим чаем.

— Гм.

Он прикрыл глаза, потом открыл их и посмотрел в угол кабинета, где на тёмном паркете остался след от вынесенного шкафа.

— Николай Петрович, — наконец произнёс Добрынин, не глядя ни на кого из нас, — будьте добры, распорядитесь внизу у вольноопределяющегося, чтобы мне подали ещё один стакан. Прапорщику.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — Ржевский поднялся и вышел.

Мы остались вдвоём.

Добрынин долго молчал, глядя в угол. Потом глухо заговорил:

— Мезенцев. В восемьдесят пятом году, двадцать девять лет назад, я служил при штабе Варшавского военного округа в чине штабс-капитана. Мне тогда было чуть за тридцать. При округе находилась комиссия по упорядочению имущественных дел бывших казённых имений в пограничных польских уездах, после подавления второго мятежа. Мы называли её «Августовской вольной комиссией»: первое заседание прошло в Августове в восемьдесят четвёртом. Она ездила по уездам, принимала описи, утверждала передачу имений новым владельцам. Задача у неё была, как ты теперь понимаешь, сложная: передавать не всё, что можно было передать, но только то, что формально допускалось законом. В комиссии было трое военных, двое гражданских, один секретарь. Секретарём у нас был твой отец, Николай Павлович. Его к нам прикомандировали на три месяца из штабной канцелярии.

Он отпил чаю. Руки у него, я заметил, слегка дрогнули.

— Была у нас одна бумага. По одному имению. Протокол передачи. В протоколе стояло, что имение свободно от претензий со стороны вдовы и сирот убитого прежнего владельца. По документам выходило так. По совести — выходило иначе: вдова была, и претензия была, но её никто не слушал, потому что она была католичка и не говорила по-русски. Комиссия по большинству решила: подписать протокол, сиротам назначить небольшое внепротокольное обеспечение «из чрезвычайных сумм» и на этом дело закрыть.

Он помолчал и поглядел на копию письма.

— Николай Павлович, как секретарь, должен был пером переписать протокол в двух подписных экземплярах: один — для военного ведомства, один — для гражданского. Он переписал один. Военный. На гражданском он, по его выражению, «не мог поставить подпись». Протокол подписывал председатель комиссии, но без скрепляющей подписи секретаря гражданский экземпляр не шёл в дело. Без гражданского экземпляра комиссия не могла передать имение, и вдова должна была получить право на внесудебный пересмотр. Николай Павлович в этом упёрся. Две недели мы с ним разговаривали. Разговаривал я, разговаривал председатель, разговаривал один из гражданских членов. Он не подписал.