Вот это разница пилотажа. Бизнес-практика, конечно, работает совсем иначе, чем голая теория — у неё эта практика отточена куда лучше, чем я мог себе представить.

— А я и не знал про реформу, — задумчиво отвечаю сидящему напротив врачу.

— И как ты собирался нанимать людей, не изучив вопрос? — бормочет До Тхи Чанг по-вьетнамски, не поднимая взгляда от меню, в голосе слышится играя насмешка.

— Моя недоработка, — отвечаю на её языке, признавая поражение без лишнего сопротивления.

Чун Вэйлинь смотрит на нас двоих с той лёгкой иронией, которая у неё, кажется, не уходит совсем, будто она давно привыкла наблюдать подобные семейные перепалки со стороны.

— Хорошо. На какой должности вы видите себя в этом проекте?

— Я вижу себя не там с вами, извините, а вашим менеджером по персоналу на гонораре, который по вашим требованиям будет добросовестно и качественно перенаправлять часть неизбежного государственного потока. Потому что, я так понимаю, вашей маме не девяносто лет, и в ближайшие годы ваша идея не утратит актуальность.

— Да, я даже готов положить средства на депозит, чтобы врачи были спокойны. Жильё уже строится, это не сложно в тех условиях. Всё уже согласовано.

— Прекрасно.

— Но не могу не поинтересоваться, какой в этом ваш интерес? Он материальный? — задаю самый важный вопрос.

— Нет, я мыслю глобальнее. Готова пройти проверку на добросовестность. Давайте как в кадровом агентстве — одна месячная зарплата соискателя, но по итогам трёхмесячного испытательного срока.

Я смотрю на неё дольше, чем требует простая вежливость, взвешивая каждое произнесённое слово. Она выглядит надёжной — не той показной надёжностью, что демонстрируют напоказ, а той, что проступает в деталях. Мало кто формулирует условия сразу в свою невыгоду и спокойно упоминает депозит, будто деньги для неё давно перестали быть предметом торга. Чун вкладывается в перспективу, а не в сиюминутную выгоду — редкое качество среди столичных.

— Если и платить, то по факту, когда люди проработали три месяца, — продолжает она. — Вы ничего не теряете. За три месяца будет понятно, что за человек на должности. К тому же, как хозяин проекта, вы всё равно берёте деньги от государства.

— Вообще-то у нас там пока не всё работает как надо. Муниципальный бюджет воруют, но за три месяца я наведу порядок, — в моём голове ни капли сомнений, будто речь идёт о рутинной задаче, а не о серьёзной борьбе с системой. — Хорошо, я согласен. Посмотрим, что у нас из этого получится.

Пекин. Возле ресторана «Цзинь Юэ».

Выхожу на улицу первым, придерживая дверь для До Тхи Чанг. Прохладный воздух после обжигает лёгкие неожиданно резко.

Стою на тротуаре, смотрю на вереницу огней вдоль улицы, и мысли уже не о еде и не о вине, которое я едва пригубил. В голове прокручивается весь разговор — заново, по кускам, будто пересматриваю запись с камер.

Четыре бригады. Двенадцать-пятнадцать машин через год. Старший терапевт с готовым пулом мотивированных специалистов. До Тхи Чанг, спокойно доедающая десерт, будто речь шла о погоде, а не о медицинском проекте на несколько провинций.

Встреча с Чэнь Вэйлинь расставила по местам то, что прежде существовало у меня лишь как смутное намерение. Не то чтобы я не понимал масштаб задачи раньше, но одно дело понимать абстрактно, где-то на уровне благого желания, другое — сидеть напротив реального человека, который объясняет тебе с цифрами и датами реформы, почему именно сейчас сложился нужный рынок труда, и почему медлить нельзя.

Но есть проблема.

Я строю схему в голове, прокручиваю её раз за разом, и в каждом варианте она упирается в одно и то же место. Деревня — это не чистое поле, не белый лист, на котором можно писать что угодно. Там уже кто-то сидит, что-то держит, что-то давно поделено между своими. Я видел это на примере председателя в Гуляньгане. Выделенные деньги на медицину исчезли, не оставив после себя никакого следа, кроме третьего этажа в его собственном доме. Вот он, наглядный памятник чужой предприимчивости.

Идея кажется простой ровно до того момента, пока не начинаешь считать шаги на бумаге. От разрешения на строительство до банальной справки в сельсовете — всё завязано на людях, а не на законах. В Гуляньгане закон существует ровно настолько, насколько его готов применить председатель, сидящий на месте уже двадцать лет. Он давно перестал разделять государственные интересы и личный карман, срастив их до полной неразличимости.

Запускаю систему, она работает в экспериментальном режиме три месяца за мой счёт, после — иду за государственными деньгами, которые по закону должны прийти. И вот здесь всё может разрушиться, если с финансированием возникнут проблемы.

Молодые специалисты начинают смотреть на даты в уставе и сравнивать их с тем, что реально пришло на счёт. Пару дней задержки — ладно, спишут на технический сбой. Неделя — начинают разговаривать между собой. Больше — пакуют вещи, отправляются по распределению на другой объект или просто начинают работать сквозь рукава, без прежнего энтузиазма и мотивации.

Вся идея рассыпается не потому что плохая и непродуманная до конца, а потому что система умеет гасить хорошие идеи тихо. Просто медленным истощением людского доверия.

Мне нужна страховка. Одному не пройти, даже с деньгами и юридически безупречной идеей на руках. Нужен кто-то, кто умеет говорить на языке этой системы — не через суд, не через официальные жалобы, а напрямую, через связи, которые действуют быстрее любого протокола.

Достаю телефон, набираю один из контактов, прислоняюсь плечом к прохладной стене здания.

— Привет, Бай Лу. У меня серьёзные подвижки. По телефону лучше не обсуждать, — говорю, когда она берёт трубку. — Мы можем встретиться?

Короткая пауза на другом конце — не удивление, скорее быстрая оценка.

— Поняла. В принципе, можно.

— Неудобно говорить, но нужен кто-то из твоих старших. Возможно, отец, — вношу важное уточнение. — Я не знаю всех твоих горизонтов связей, поэтому обращаюсь напрямую к тебе.

— Мы скоро с папой как раз в офисе будем, — говорит она без малейшего колебания в голосе. — Приезжай.

— Вот так просто? Меня пропустят?

— Это частный офис, формально открытый, — поясняет она с лёгкой усмешкой в голосе, которую я почти вижу через телефон. — Папа же должен с широкими массами взаимодействовать, хотя бы иногда. Я отправлю тебе адрес, через час будем на месте. Приезжай, поговорим.

Завершаю вызов и оборачиваюсь к До Тхи Чанг. Её спокойный взгляд наблюдает за мной с тем выжидающим выражением, с каким она обычно смотрит, когда точно знает, что происходит, но ждёт, пока я сам всё озвучу вслух.

— Едем в одно место, нужно встретиться с Бай Гуаном, отцом Бай Лу.

Частный офис Бай Гуана. Час спустя.

Здание ничем не выделяется среди соседних — обычный бизнес-центр, стеклянный фасад, отражающий вечерние огни, охрана на входе, которая, впрочем, пропускает нас после одного короткого звонка внутрь, без лишних вопросов и проверок документов. Лифт поднимает нас с До Тхи Чанг на нужный этаж.

Прямо у двери нас встречает Бай Лу. Без формальностей, коротким кивком приглашает внутрь.

Я подхожу к столу, за которым сидит чиновник, и протягиваю ему руку:

— Добрый вечер, господин Бай. Спасибо, что согласились на встречу.

Он отвечает на рукопожатие крепко, без лишнего давления, взгляд на лице усталый, но внимательный.

— Дочь сказала, у вас срочное дело, — переходит он к делу без предисловий. — Присаживайтесь и озвучивайте вопрос.

Я сажусь на против него, До Тхи Чанг занимает место на диване позади меня, а Бай Лу стоит справа от отца, готовая анализировать разговор.

Начинаю рассказывать — сначала коротко, потом всё подробнее, по мере того как вижу заинтересованность на лице Бая. Про встречу с врачом, про медицинские бригады, которые должны закрыть потребности не только маминой деревни, но и соседних сёл, где вообще нет никакой медицинской помощи.