— Бай Гуана из третьего здания помнишь?

— Конечно, — кивает Ляо. — Организационный отдел, заместитель.

— Ко мне приходила его родная дочь с просьбой навести справки. — Яо делает короткую паузу. — Про неё забудь сразу — она задавала вопросы от имени своего восемнадцатилетнего близкого товарища. Сама она лишнего не скажет, голова на плечах есть, по стопам отца идёт — это видно. А товарищу нужно было убедиться, что его девушку не заденет. Коллегу арестованной, такую же паспортистку.

Ляо Дун несколько секунд переваривает услышанное. Потом лицо у него меняется — медленно, но отчётливо.

— Ты меня сейчас пугаешь. Я начинаю думать, что наша контрразведка под собственным носом ничего не видит. Если уж простые парни…

— Он не совсем простой, — спокойно вставляет Яо.

— Расскажи хоть про него. Интересно же, какой восемнадцатилетний пацан ходит к дочери Бай Гуана с такими запросами? Это же… — он останавливается на полуслове и вдруг — неожиданно для себя — усмехается. Потом усмешка становится шире. — Подожди. Ты сказал та паспортистка его девушка? Ей сколько лет?

— Примерно под тридцать. Я не уточнял.

Лян сдержанно смеётся — не громко, но искренне, плечи ходят.

— Ему восемнадцать, а ей на десяток больше. Бывает же. А ведь там те ещё хищницы работают.

— Причём, по имеющимся у меня сведениям, она не единственная его забота в личном плане.

Ляо смотрит на него вопросительным взглядом.

— Не единственная?

— Есть ещё вьетнамская невеста.

Пауза.

Ляо Дун смотрит в потолок. Потом медленно качает головой. На лице появляется одобрение. Он всегда так реагирует на молодых, у которых всё получается сразу и во всём.

— Восемнадцать лет, — произносит он задумчиво. — Вьетнамская невеста, китайская паспортистка, и при всём этом — ещё время находит бегать по нашим базам через связи. Я в восемнадцать боялся с соседской девчонкой поговорить.

— Я тоже. Другое поколение. Другой темп.

Они смотрят друг на друга несколько секунд. Позади каждого целая жизнь. Они многое повидали и в данный момент им просто смешно. По-хорошему смешно, без злобы.

— А он откуда? Ты говоришь — непростой.

— Цинхуа, политология.

Ляо сразу кивает — понимающе, без уточнений.

— Тогда понятно зачем дочь Бая с ним возится.

Цинхуа — это отдельный разговор, который в определённых кругах не требует объяснений. Если Пекинский университет традиционно даёт стране интеллектуальную и гуманитарную элиту, то Цинхуа — это кузница совершенно другого профиля. Именно оттуда десятилетиями выходят люди, которых берут на заметку ещё до получения диплома. Партийно-административный аппарат в широком смысле — от провинциальных комитетов до аппарата Госсовета — традиционно черпает оттуда кадровый резерв с особой тщательностью. Политология там — не просто академическая специальность в западном понимании. Это подготовка к реальной работе внутри системы, с реальными инструментами, реальными связями и пониманием того, как устроена власть.

Преподаватели там сами, как правило, люди с опытом, а не только с учёными степенями.

Студент политологии Цинхуа в восемнадцать лет, у которого уже есть прямой канал к дочери заместителя заведующего Организационным отделом ЦК — это не случайность и не везение. Это либо природный инстинкт, либо очень быстро развившееся понимание того, как работает нужная близость к нужным людям.

— Таких берут на заметку рано, — произносит Ляо задумчиво. — Очень рано.

— Именно. Вопрос только в том, куда именно они в итоге приходят. Но то, что приходят — это почти закономерность.

Ляо Дун снова поправляет галстук. Смотрит на часы.

— Значит, с твоей стороны это была просто частная просьба через старые связи. Ничего оперативного, ничего системного.

— Да. В рамках моих компетенций. Информация ушла в одну сторону и там осталась. Дочь Бая умеет держать язык за зубами — это не предположение, это факт, за который я могу поручиться.

Ляо Дун медленно встаёт и одёргивает пиджак.

— Хорошо, я тебя услышал. Что-ж, я пойду. Нужно ещё решить кое-какие дела.

Он протягивает руку и Яо отвечает на рукопожатие товарища.

— Восемнадцать лет, — повторяет он ещё раз — уже шагая к двери, скорее себе, чем собеседнику. — Вьетнамская невеста и китайская паспортистка. Вот же хорошо устроился, а!

Пекин. Общежитие.

Дверь открывается с характерным звуком — не резко, не хлопком, но с той особой интонацией, которая ещё до появления человека в проёме сообщает о его плохом настроении. Замок щёлкает чуть громче обычного, петли скрипят на полтона выше — мелочь, но именно по таким мелочам опытное ухо До Тхи Чанг безошибочно считывает состояние того, кто стоит по ту сторону порога.

Хуан Цзяньру заходит в квартиру, слегка прихрамывая на правую ногу. Каждый шаг даётся ей с лёгким усилием. Полицейская держала спину прямой из последних сил и теперь позволяет себе обмякнуть хотя бы на пороге временного жилья.

Вьетнамка, сидящая за столом с ноутбуком, поднимает взгляд от экрана.

Картина вырисовывается интересная. Правый каблук на туфле полицейской отломан — не целиком, а наполовину, болтается на честном слове, отчего нога при каждом шаге уходит вбок под неестественным углом. На лице Хуан смесь усталости, досады и лёгкой обречённости.

Вьетнамка переводит взгляд с туфли на лицо Хуан. Изучает несколько секунд, сопоставляет одно с другим и едва заметно улыбается одними уголками губ, без тени злорадства. Просто ситуация кажется ей до боли знакомой.

— Будешь чай с Бан Бо? — спрашивает она, не вставая с места, но уже подвигая к себе стоящий рядом контейнер.

Хуан разувается у порога, придерживаясь рукой за стену. Со вздохом снимает сначала сломанную туфлю и разглядывает её несколько секунд, вертя в руках, словно надеясь, что каблук чудом встанет на место. Ей не привыкать к «женским» разочарованиям такого рода, но всё равно каждый раз это немного удивляет её заново — будто мир находит новый способ напомнить о своей неидеальности.

— А что это? — кивает она на контейнер, отставляя туфлю в сторону, подальше от глаз, как вещественное доказательство неудачного дня.

— Маленькие кексы, — объясняет До Тхи Чанг. — На рисовой муке и кокосовом молоке. Рецепт от бабушки. — Она открывает крышку и по комнате расходится лёгкий сладковатый аромат. — Я их всегда пеку, когда скучаю по Вьетнаму. Сегодня как раз такой день.

Хуан заглядывает внутрь контейнера. Маленькие светлые кексы, пористые, с лёгким кокосовым запахом, аккуратно уложены рядами, будто их специально готовили для витрины. Что-то вьетнамское, она никогда ничего подобного не пробовала — ни по консистенции, ни по запаху это не похоже ни на одно китайское лакомство, знакомое ей с детства.

— Беру, — решает она без колебаний и добавляет, уже усаживаясь напротив: — А то я совсем голодная. Весь день не ела. В обед к Лян Вэю поехала — и ничего не успела.

До Тхи Чанг ставит перед ней тарелку и чашку горячего зелёного чая.

— Рассказывай, что стряслось сегодня, — её проницательный взгляд смотрит прямо в душу Хуан, без нажима, но и без возможности увильнуть.

Хуан берёт кекс, откусывает. Лицо красноречиво показывает, что еда оказалась лучше, чем ожидалось, но признавать это вслух она не захотела.

— День сразу не задался, — произносит она, запивая чаем и по очереди загибая пальцы, будто зачитывает протокол. — С утра начальник смены зарядил внеплановый инструктаж на час — стояли, слушали то, что все и так знают наизусть. Потом документы, которые я отправила три дня назад, оказывается, вернулись с замечаниями — и никто мне об этом не сказал, я случайно обнаружила, копаясь в почте. Ещё подруга вернулась, но её словно подменили. Совершенно другой человек. Ну и вишенка на торте — на выходе зацепила каблуком решётку на тротуаре, и вот результат, — она красноречиво кивает в сторону туфли у порога.