— Вывезли не всю технологию, — резко догадывается Лян Вэй. — За уехавшим стоят другие, оставшиеся здесь. Их они и ждали.

В глазах Бай Лу мелькает почти неуловимая искра:

— И сейчас ситуация кардинально изменилась. Все, кто ожидал появления таракана, дружно схватили ящик и трясут его вдесятером сразу. Сменилась обстановка, следовательно, и тактика. Вы фигурируете в электронных упоминаниях. Каюсь, наводила кое-какие справки. Так что будьте готовы к возможному визиту. Не знаю, что вы будете им рассказывать, но лучше говорить правду.

— Хм, — только и произносит Лян Вэй, откидываясь на спинку кресла.

Бай Лу спрыгивает со стола:

— Говорю это, чтобы вы понимали, что происходит. Потому что я съездила на север, и, судя по первым пяти дням твоей передвижной больницы — это великое дело.

— РАССКАЖИ!

— Не люблю давать преждевременные прогнозы, но мне кажется, рентабельность нужно считать иначе.

— Как? Научи?

— Ты учитывал зарплаты персонала, затраты на бензин и обслуживание машины, оборудование, стоимость самой передвижной клиники. Заказов набрано на определённую сумму, отнимаем одно от другого — это прибыль. Так считал?

— Ну да.

— Вот. Нормальный подход для бизнесмена, но кое-что не учтено.

— Что?

— Есть ещё один элемент. Было сто тысяч людей, из них часть нетрудоспособна или на больничном — пять процентов больных. Государство теряет деньги, когда больные не выходят на работу. Теперь представь, что пять процентов снизилось до двух или вообще одного. Есть ещё в стране структуры, которые считают таким образом.

— Об этом не думал, — признаётся Лян Вэй.

— Потому что не твой уровень… Эта клиника имеет два выхлопа. Одну прибыль ты можешь посчитать, но чего ты не можешь посчитать — это сколько заработает страна от того, что люди выйдут на работу. Той деревней управлял недалёкий человек, скоро будет исправлено.

— Его снимут? — уточняет он с ноткой удовлетворения.

— Увидишь в новостях. Всё будут менять, система прогнила. Народ не должен разочаровываться в государстве, кто надо — выводы сделал, — Бай Лу делает короткую паузу. — Дело очень перспективное, потому что ты проявил энтузиазм за свои деньги и связи. В кабинетах прозвучало, что ты за деньги заставлял государственных мужей делать то, что они должны и так делать. Более того, на какую тему? На тему здравоохранения! Я туда не хожу, но папа шепнул по секрету. Это нонсенс, ситуация кого-то проняла.

— Эти слова на бумажке написать и к больному месту прикладывать.

— Я абсолютно серьёзно. Твоя персоналия упомянута в очень нетривиальных контекстах, начиная с того, что ты сожитель старшего лейтенанта Хуан Цзяньру и потенциальный отец её ребёнка, а она незамужняя. То, что беременна, в личном деле в полиции уже есть. И заканчивая клиникой в селе. Ребята, что трясут ящик с тараканом — у них своё кино и своя работа. Они тоже могут чего-то захотеть. И как это может на вас сказаться — пока непонятно, хотя вряд-ли отрицательно.

Интерлюдия.

Кафе «Белая орхидея». День.

Ван Япин сидит за небольшим круглым столиком и неохотно ковыряет вилкой салат с телятиной, рукколой и трюфельным маслом. Подача аккуратная, порция маленькая, как принято в местах, где платят за атмосферу, а не за объём. Она ест медленно, без аппетита, периодически поднимая взгляд к стеклу и всматриваясь в лица прохожих, будто ищет среди них кого-то определённого, а не просто скучает.

В кафе входит молодой мужчина в форме.

Япин поднимает голову и видит того, кого она всё это время ждала. По тому как меняется её осанка, становится ясно: ожидание было не праздным.

Хоу Минчжао — двадцать пять лет, последний курс Академии Народно-освободительной армии Китая. На нём парадная форма: тёмно-оливковый китель с золотыми пуговицами в два ряда, погоны курсанта старшего года с серебряной окантовкой, белый воротник рубашки под кителем, брюки со стрелкой. Его прямая осанка не приобретённая, а уже ставшая привычкой тела, той, что вырабатывается годами построений и смотров.

Он осматривает быстрым взглядом весь зал, находит Ван Япин. Фуражку держит в руке, слегка прижав к бедру. На правом кармане — нашивка академии, на левом — две планки за успеваемость, аккуратно закреплённые, без единого перекоса.

Он подходит к столику и садится напротив Ван Япин.

Официант тут же оказывается возле него, готовый принять заказ.

Хоу Минчжао поднимает руку — коротко, без слов. Он привык командовать без лишних объяснений. Этого хватает, чтобы официант развернулся и ушёл, не задав ни одного вопроса. Гость не собирается делать заказ, он здесь по делу, и это читается в каждой линии его собранной позы.

— И что ты от меня хотел? — произносит Ван Япин абсолютно холодно, не отрываясь от тарелки, будто его появление не заслуживает даже прямого взгляда. — Давай быстро, у меня встреча через сорок минут.

— Разговор есть. Касательно брата.

— Ещё бы, — бормочет в сторону.

Брат прекрасно понимает причину её недовольства. Хоу Ган серьёзно накосячил. И если бы только один раз. Измена — куда ни шло, у влиятельных людей это почти норма, но он умудрился ещё и заделать ребёнка на стороне. Об этом знают обе семьи, и терпение Япин исчерпано до самого дна.

Она едва сдерживается, чтобы не послать собеседника куда подальше прямо сейчас, не дожидаясь продолжения разговора. Это вполне в духе её жениха — натворить дел, а потом присылать родственника разгребать последствия, будто извинение можно передать по доверенности, как деловое поручение.

— У него появились кое-какие планы, — продолжает Хоу Минчжао. — Брат сейчас пытается завязать отношения с интересными людьми ради одного бизнес-проекта. Ему нужна точка опоры, и я бы хотел, чтобы ею стала ты.

Ван Япин кладёт вилку на край тарелки и смотрит на него исподлобья.

— Да мне наплевать, какие у него планы! — резко произносит Япин. — Раз уж на то пошло — я ещё не решила, будем мы вместе или нет. У меня есть свой бизнес, прибыльный. Хоу Ган в нём управляющий, но сейчас делает всё возможное, чтобы его оттуда вышвырнули. Не знаю, что у него за идеи, но ему бы для начала научиться вести себя как специалист, а не как урод, думающий одним местом.

— Я понимаю, о чём ты, — брат Хоу Гана отводит взгляд в сторону, будто ищет поддержки у стены. — Ты же знаешь породу нашей семьи — мы люди надёжные. Он просто ещё зелёный, всё придёт с возрастом.

— То есть ты его оправдываешь? — она приподнимает бровь, и в голосе прорезается металл. — Возраст даёт ему право вести себя как скотине? Вытирать об меня ноги и позорить⁈

— Нет, то, что он сделал я не одобряю, — говорит он твёрдо, чуть подавшись вперёд. — Но пойми: мужчины и женщины взрослеют по-разному. Женщина в девятнадцать уже знает, чего хочет от жизни, умеет держать себя, выстраивает отношения осознанно, готова к семье. Мужчина в этом возрасте ещё бежит за каждым импульсом, не думает наперёд, не понимает, что теряет. Это не оправдание — это физиология и социализация. Мозг у нас дозревает по-разному, тут ничего не поделаешь.

— То есть ты явился рассказать мне, что я должна вечно терпеть измены и вообще не права в этой истории только потому, что я женщина? Это я должна войти в его положение⁈ — голос становится жёстче. — Иди к чёрту, — коротким, почти брезгливым движением подбородка, Япин указывает ему на дверь.

— Нет-нет, извини, — он спохватывается, поднимает раскрытые ладони в знак примирения. — Меня унесло с этой мужской солидарностью. Я совсем не за этим пришёл. — Он делает паузу, во время которой опускает руки. — Брат меня, кстати, не просил. Я сам пришёл. Он вообще ничего не знает и не узнает о нашей встрече.

— Время, — Япин раздражённо стучит длинным ногтем по наручным часам. — Ближе к делу.

— Понимаю, ты решила заморозить все планы, пока думаешь, как быть дальше. Но с точки зрения проекта и связей Хоу Гану очень важно, чтобы вы в ближайшее время официально объявили о помолвке. В тех структурах смотрят на всё — на семью, на партнёра, на репутацию. А ты из семьи с именем.