Пекин. Ресторан «Цзинь Юэ». Вечер.

Мы входим через высокие стеклянные двери, которые открывает человек в тёмном костюме раньше, чем я успеваю до них дотянуться. Внутри — приглушённый свет, живые цветы на каждом столике, тихая музыка, которую слышишь только потому что всё остальное звучит ещё тише — ни звона посуды, ни громких голосов, только ровный, почти невесомый гул благополучия.

Я в синем костюме, который купил три месяца назад и надевал дважды — ткань ещё сохраняет ту едва уловимую жёсткость новой вещи, не до конца обмятой по фигуре. До Тхи Чанг в вечернем платье — тёмно-зелёном, с открытыми плечами, которое сидит на ней так, будто сшито на заказ.

К нам подходит метрдотель, лёгкий поклон головой, отработанная вежливость в каждой черте лица.

— Добрый вечер. Могу узнать, на кого бронь?

— До Тхи Чанг, — отвечает вьетнамка.

— Конечно, прошу следовать за мной.

Нас ведут через зал — между столиками с негромкими разговорами, сквозь запах хорошей еды и дорогого вина. Я успеваю заметить, что большинство гостей — люди за сорок, за пятьдесят. Пары, небольшие компании, ведущие неспешные беседы. Никто не смотрит на телефон — здесь это, кажется, не принято, или просто не нужно.

Столик у окна. За ним уже сидит женщина.

Она поднимает взгляд, когда мы подходим, и улыбается — легко, без усилия, как улыбаются люди, которым не нужно специально создавать первое впечатление, потому что оно складывается само собой, годами наработанной привычкой к вниманию окружающих.

Мы садимся. Я смотрю на неё чуть дольше, чем позволяют приличия, пытаясь считать возраст и не находя однозначного ответа.

Она старше Хуан, это точно. Но насколько — не угадаешь. Лицо ухоженное, подтянутое, с теми характерными чертами, которые появляются после хорошей пластики в Сеуле — слегка скорректированный овал, нос с аккуратной переносицей, веки без нависания. Корейская работа, качественная, китайские хирурги работают хуже. Кожа ровная, макияж едва заметный — именно такой, который требует больше времени, чем заметный, где каждый штрих скрывает сам факт своего нанесения.

Глаз невольно падает на глубокое декольте, и я отмечаю, что пластика была не только на лице.

Взгляд — вот что меня в ней заинтересовало больше всего. Умный, быстрый, с постоянной лёгкой иронией где-то в глубине, будто она давно наблюдает за миром чуть со стороны. На лице — печать человека, который много думал, много видел и в целом пришёл к миру с обоими этими фактами, не растеряв при этом ни любопытства, ни выдержки.

— До Тхи Чанг, — произносит она, откладывая салфетку, — я к собеседованию готова. Задавайте вопросы.

Я обращаюсь к невесте на её родном языке, слегка понизив голос:

— Кто она?

Вьетнамка смотрит незнакомке прямо в глаза.

— Извините, я ему не успела объяснить, — говорит она по-китайски, спокойно, без извинительной интонации — просто информирует. — Я объявила конкурс на вакансии и уже проводила онлайн-собеседования с несколькими кандидатами. С вами мы долго обсуждали все нюансы, вы мне понравились. — Лёгкая пауза, во время которой она бросает быстрый взгляд на меня. — Буду рада сотрудничать. Вы врач с большой буквы.

Какой конкурс? Какие вакансии и собеседования? О чём она вообще?

— Я даже боюсь спросить, что за собеседование, — задумчиво произношу вслух, откидываясь на спинку стула.

Женщина переводит осторожный взгляд с меня на До Тхи Чанг, будто пытаясь понять, кто здесь на самом деле принимает решения.

Вьетнамка указывает большим пальцем в мою сторону. Мол, вопросы к нему.

— Меня зовут Чун Вэйлинь, — представляется она. — Скажите, вы набираете медицинский персонал для работы в провинции? Речь идёт о трёх бригадах.

— Да, — чувствую, как в голове начинают складываться куски пазла. — Даже не три, а четыре. Отпуска, больничные, праздники — нужен резерв.

Она кивает, будто ожидала именно такого ответа.

— Это я смогу обеспечить. У меня к вам вопрос. Двенадцать-пятнадцать машин через год потянете? — Спрашивает деловито, без предисловий, глядя прямо на меня. — Судя по тому, что мне рассказали, в тех краях медицина очень отстаёт.

— Мы бы и сейчас потянули, но я занимаюсь этим не ради выгоды. У меня мать переехала в деревню, я хочу, чтобы у неё была нормальная медицинская помощь рядом.

— Да, ваша невеста рассказала, — в глазах тень одобрения. — Я предлагаю сделать из этого интересный проект, как соискатель на должность старшего терапевта первой бригады.

Я смотрю на До Тхи Чанг и спрашиваю по-вьетнамски, уже с явным нетерпением в голосе:

— О чём она говорит?

Вьетнамка отвечает на китайском, глядя на Чун Вэйлинь, а не на меня:

— Перед тобой старший терапевт первой бригады. Первая в списке, которая распределяет специалистов. Врач общей практики, научная степень по медицине. — Обращается к Чун: — Я объявила конкурс, потому что он эту систему с людьми укомплектовывал бы очень долго. У него сейчас другие задачи и очень напряжённый график. Я не успела сказать, что провела первый этап.

Теперь понятно.

— Расскажите о себе, — обращаюсь к врачу передо мной, уже с искренним интересом, а не просто из вежливости.

Она рассказывает коротко, без лишнего, каждое слово отмерено, будто заранее продумано на случай подобного вопроса. Собственная частная клиника — открыла восемь лет назад, сейчас сорок два сотрудника. Параллельно преподаёт на медицинском факультете, ведёт практику со студентами старших курсов. Медицинское образование — шесть лет базового, потом интернатура, резидентура, специализация. Врач общей практики с уклоном в терапию и неотложную помощь.

— А в чём ваш интерес? — не могу не спросить.

Официант приносит нашей собеседнице кофе, До Тхи Чанг жестом просит его подойти позже для заказа.

— Прошла реформа, — взгляд Чун уходит в окно, и по этому короткому отведению глаз видно, что тема неприятная, наболевшая. — Сейчас ужесточение для тех, кто выходит из интернатуры и хочет идти в резидентуру.

— Ужесточение?

— Да. Речь идёт о тех, кто учился при поддержке грантов и стипендий — первые пять лет за них платило государство. Обучение дорогое, у большинства своих денег нет. При переходе в резидентуру сменились правила. Чтобы получить специализацию, нужно пройти дополнительный этап обучения. Проходят только двадцать процентов от подавших заявки — безумные конкурсы, мест мало. Из тех, кто остался за бортом — семнадцать процентов раньше могли идти на платной основе, но с этого года возможность убрали. За деньги — только через три года, и перед этим два года обязательной практики по распределению.

— То есть выходишь из интернатуры — и либо высокий балл на экзамене, либо распределение, — уточняю я, машинально постукивая пальцем по краю стола.

— Именно. Врачей в стране не хватает, государство хочет, чтобы студенты отрабатывали вложенные в них деньги, и как можно быстрее. Так и получается — поступали при одних условиях, заканчивают при других.

— Предполагаю, у вас сейчас целый пул таких студентов, — мысленно прикидываю масштаб задачи. — Медицинское образование пять-семь лет, диплом есть, а дальше дорога перекрыта. Их будут распределять.

— Да, — подтверждает она. — А условия, которые вы объявили — выплаты, жильё со всеми удобствами — очень привлекательны. У студентов по сути нет выбора: либо отработка, либо штраф в размере стоимости всего обучения. У большинства таких средств нет. Юань пять лет назад и сегодня — разные деньги, а иметь проблемы с государством, да ещё с нарастающими процентами за просрочку — никто не хочет.

— Как удачно всё совпало. Я ведь об этом даже не думал, — кошусь на До Тхи Чанг, ожидая хоть какой-то реакции.

Она смотрит в меню с абсолютно невозмутимым видом, будто разговор её вовсе не касается.

Пока я разбирался с Ихан и лицеем, договаривался с инспекцией, решал вопросы с кибербезопасностью, занимался поиском машины, договаривался с якудза — рядом со мной сидела девчонка из Вьетнама, которая молча оценила обстановку, провела первый этап найма, нашла старшего терапевта с готовым пулом кандидатов и организовала встречу в ресторане, не сказав мне ни слова до сегодняшнего вечера. Вау.