— Понял.

— Второе. Если один выстрелил и промахнулся, он обязан остановиться там, где стоял. И ждать. А второй имеет право подойти к самому барьеру и стрелять. Хоть целую минуту может целиться. Понимаешь? Тот, кто стреляет первым, рискует. Если промахнётся — он практически гарантированно становится покойником. Поэтому опытные дуэлянты не торопятся. Идут до барьера и стреляют наверняка.

— А если оба промахнутся?

— Тогда секунданты предлагают примирение. Если отказываетесь — перезаряжаем и всё сначала. Но, Алексей, — Пьер подался вперёд, — я тебя умоляю. Не торопись. Дойди до барьера. С десяти шагов промахнуться трудно, даже если вообще держишь пистолет первый раз в жизни. Целься в корпус. Не в голову. Слышишь?

— Слышу, — кивнул я, мысленно отметив, что он, судя по всему, разбирается в дуэлях куда лучше, чем можно было ожидать от франтоватого купеческого сынка, говорящего через слово по-французски. Видимо, у них тут это что-то вроде национального спорта. Как у нас — футбол. Только с летальным исходом.

— И ещё, — парень понизил голос, хотя в столовой, кроме нас, никого не было. — Будь осторожен. Я… мне неспокойно. Очень неспокойно. Он не боится. Совсем не боится. Человек, который идёт стреляться и не боится, — это либо дурак, либо… либо он знает что-то, чего не знаем мы.

— Пьер, — я положил руку ему на плечо. — Ну что он может сделать? Магию применять на дуэли запрещено. Секунданты смотрят. Ведь так же? Всё будет честно. А в честной драке, поверь мне, я ему не по зубам.

Коробков посмотрел на меня долгим взглядом, и я видел, что он мне не верит. Совсем не верит. Но он кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Будем надеяться. На всякий случай я взял с собой доктора, кстати. Он ждёт внизу. Немец, Гольц. Ты его знаешь.

— Знаю, — усмехнулся я. — Это хорошо. Он вроде не из болтливых.

Пьер снова попытался улыбнуться, и снова у него ничего не вышло.

Кривцов вернулся через час с небольшим. Запыхавшийся, раскрасневшийся, с горящим взором. Фон Эссен подтвердил условия, место и время. Поляна за Верх-Исетским заводом, у лесной дороги. В полдень.

Я посмотрел на часы. Без четверти одиннадцать.

— Ну что ж, — сказал я, поднимаясь из-за стола и чувствуя, как противно засосало под ложечкой. — Поехали. Не будем заставлять графа ждать. Невежливо. Раньше сядешь — раньше выйдешь.

Сани неслись по накатанной дороге, вздымая за собой облака снежной пыли. Мороз стоял крепкий, градусов двадцать, не меньше, и воздух был таким прозрачным и звонким, что каждый звук — скрип полозьев, фырканье лошадей, покрикивание кучера — разносился далеко-далеко. Солнце висело низко над горизонтом, бледное, словно вырезанное из папиросной бумаги, и почти не грело. Снег искрился так, что больно было на него смотреть.

Я сидел, закутавшись в соболью шубу, и молчал. Пьер рядом со мной время от времени нервно поправлял шапку и косился то на меня, то на своего товарища, который тоже отправился с нами. Напротив меня сидел доктор Гольц, сухонький, нахохлившийся, с потёртым кожаным саквояжем на коленях, и тоже не произносил ни звука, глядя куда-то в одну точку. Весёлая компания, ничего не скажешь. Как на похороны едем. Хотя, если подумать, в каком-то смысле так оно и есть.

На коленях у меня лежал футляр с пистолетами. Пьер сказал, что фон Эссен согласился стреляться из моих — это было в пределах нормы. Мне же лучше. Свои пистолеты я хотя бы немного пристрелял.

Мысли в голове ворочались медленно, тревожно. В груди по-прежнему было тяжело, но я списывал всё на похмелье и на бессонную ночь. Ну и на нервы, само собой. Перед боем всегда так. Тело бунтует, голова кружится, а потом, когда начинается, — всё проходит. Организм мобилизуется.

Бади молчал.

— Бади, — позвал я мысленно, уже в который раз за утро. — Бади, ты слышишь? Сегодня дуэль. Возможно, мне понадобится твоя помощь. Хотя бы чуть-чуть. Хоть какой-нибудь бонус.

Ничего.

Ну и ладно. Сам справлюсь. Не впервой.

Поляну я увидел издалека. Небольшая, вытянутая, окружённая с трёх сторон тёмной стеной соснового леса, с четвёртой — старой гарью, где из сугробов торчали чёрные обугленные пни, похожие на гнилые зубы. Место глухое, тихое, в стороне от наезженных дорог. Идеальное, чтобы кого-нибудь убить и закопать. Тем более что земля здесь, судя по всему, уже привыкла к покойникам.

Нас уже ждали. На краю поляны стояли двое саней, у одних из которых топтались, похлопывая себя по бокам, двое кучеров. А посреди поляны, на утоптанном снегу, стояли трое.

Фон Эссен — высокий, прямой, как жердь, в длинной чёрной шинели, с таким лицом, будто пришёл на мои похороны. Рядом с ним — невысокий плотный человек с саквояжем, в котором я с некоторым удивлением узнал доктора Рогозина. Того самого, что зашивал мне живот у Варвары и взял семь рублей за молчание. Интересно. Очень интересно. Значит, он и на Осокиных работает. Ну конечно. В этом городе, похоже, все работают на всех.

А чуть в стороне от них, засунув руки в карманы роскошной лисьей шубы, стоял мой противник — Викентий Аркадьевич Осокин.

Он был спокоен. Пугающе, неестественно спокоен. Стоял, чуть покачиваясь с пятки на носок, будто ждал не поединка, а начала увеселительной прогулки. На его холёном лице играла лёгкая, едва заметная улыбка. А глаза… Глаза его, когда он увидел меня, вспыхнули каким-то нехорошим, предвкушающим блеском.

Мне это не понравилось. Очень не понравилось, и в груди снова зародилась тревога.

Мы вылезли из саней. Пьер пошёл к фон Эссену, они коротко поклонились друг другу и о чём-то заговорили вполголоса. Доктор Гольц, кивнув Рогозину, отошёл к краю поляны и поставил саквояж на снег. Ну а я остался стоять, разминая пальцы и глядя на самоуверенного противника.

Он заметил мой взгляд и улыбнулся еще шире.

— Доброго дня, граф, — произнёс он, и его голос прозвенел в морозной тишине, как колокольчик. — Признаться, я опасался, что вы не придёте. Сбежите. Сошлётесь на болезнь. Это было бы так… по-солдатски.

— Не дождёшься, — коротко бросил я.

— О, я и не ждал, — рассмеялся он. — Напротив. Я очень рад, что вы здесь. Вы даже не представляете, насколько.

Пьер и фон Эссен закончили совещаться и вышли на середину поляны.

— Господа, — сухо, официальным тоном произнёс фон Эссен. — Прежде чем мы начнём, долг чести обязывает нас, секундантов, предложить вам примирение. Граф Осокин, готовы ли вы принять извинения графа Зотова и считать инцидент исчерпанным?

Осокин запрокинул голову и расхохотался. Громко, звонко, от души, будто ему рассказали лучший анекдот в его жизни. Смех его разлетелся по поляне, отразился от сосен, и где-то в лесу с ветки сорвалась и, хлопая крыльями, полетела прочь ворона.

— Извинения? — выдавил он сквозь смех. — Нет, Леонтий Карлович. Благодарю. Я не за извинениями сюда приехал.

— Граф Зотов? — фон Эссен повернулся ко мне. — Готовы ли вы принести извинения?

— Я готов их принять, — сказал я. — Если граф Осокин встанет на колени. И попросит прощения у меня, только в присутствии тех, перед кем он меня оскорбил.

Пьер рядом со мной издал звук, похожий на сдавленный стон. Фон Эссен даже бровью не повёл. А вот Осокин перестал смеяться. Улыбка его, правда, никуда не делась, но стала какой-то другой. Острой. Холодной. Как лезвие.

— Ах, граф, — мягко сказал он. — Как жаль, что вы не умеете вовремя останавливаться. Впрочем, это уже совершенно неважно. Начнёмте, Леонтий Карлович.

Пьер открыл футляр с пистолетами. Фон Эссен внимательно осмотрел оба, заглянул в стволы, проверил замки, взвесил в руке, кивнул. Затем секунданты при нас, медленно, тщательно, по всем правилам зарядили оба пистолета. Я внимательно следил за каждым движением Леонтия Карловича — мало ли, вдруг недосыплет пороху или подменит пулю. Но нет. Всё было честно. Порох, пыж, пуля, капсюль.

Потом бросили жребий, кто первым выбирает оружие. Выпало мне. Я взял тот, который в подвале бил чуть кучнее. Осокин, даже не глядя, взял оставшийся.