— Пригласите Александра Васильевича, — коротко распорядился он и откинулся на спинку стула.

Громов явился спустя пять минут — всё в том же тёмно-синем сюртуке и с вежливой полуулыбкой, которая, казалось, была приклеена к нему навсегда, однако создавалось такое впечатление, что за ней скрывается нечто куда менее приятное.

— Модест Кириллович, вызывали?

— Садитесь, Александр Васильевич, — Свешников кивнул на стул с другой стороны своего стола и подвинул к нему доклад. — Читали?

Громов мельком взглянул на документ, пробежал по нему глазами и понимающе кивнул:

— Похоже, один наш общий знакомый снова отличился. Хотя, на мой взгляд, всё не так однозначно, я опросил парочку знакомцев, из тех, кто присутствовал на этом мероприятии, с утра занимался этим вопросом, и они ничего подозрительного не отметили. Однако на определённые размышления всё же данная ситуация скорее наводит.

— Уж не думаете ли вы, что Пятый приказ просто так им интересовался? Артефакт англичан, детонация и чудесным образом выживший солдат, который на поверку оказался родственником графа Зотова. Часто ли вам встречались такие удивительные совпадения и выверты в биографии?

Громов отрицательно покачал головой.

— Вот и я о том же. Подобное, конечно, не совсем наша с вами компетенция, но вот присматривать за тем, что этот одарённый делает здесь у нас под боком — это уже наша прямая обязанность. Приказ есть приказ, Александр Васильевич. Люди из «пятёрки», при всей своей учёности, просто физически не в состоянии ходить по пятам за каждым любопытным для них аристократом. У них, знаете ли, есть дела куда поважнее — вражеская магия, техноартефакты, шпионы. Вот для того то мы и существуем. Дабы оказывать содействие и защищать Империю на местах.

— Прекрасно понимаю вас, Модест Кириллович. Что прикажете? — явно не стремясь выслушивать не единожды звучащие в этом кабинете наставления, поинтересовался оперативник.

— Пока ничего особенного. Ведите обычное наблюдение, только ненавязчиво. — Свешников многозначительно посмотрел на собеседника, тем самым давая ему понять, что знает о его встрече с Зотовым, хотя подчиненный ему про этот факт не докладывал и действовал по своему усмотрению. — Не хотим же мы спугнуть птицу раньше времени, верно? Тем более что у птицы этой, как я понимаю, уже успели завязаться в нашем городе кое-какие знакомства, а быть может, и отношения.

Громов позволил себе тонкую ухмылку, он прекрасно понял посыл своего непосредственного начальника:

— Признаю, что поторопился. Знаете ведь, что бумаги на этого графа поступили позже моей попытки вербовки. И оказалось, что он весьма не глуп — и кажется, чует подвох за версту.

— Думаю, тем интереснее, — хмыкнул статский советник, вновь водружая очки на нос, — будет с ним работать. Приглядывайте за ним, Александр Васильевич. Только умоляю — очень аккуратно. И доложите мне лично, если этот граф Зотов вновь окажется поблизости от чего-то взрывоопасного.

Громов поднялся, коротко поклонился и вышел, оставив Свешникова наедине с докладом и портретом государя, безучастно взиравшего на работу одного из своих чиновников со стены.

Утро выдалось на удивление ясным для здешних мест в это время года — небо, обычно затянутое сероватой дымкой, вдруг расчистилось, и солнце, всё же пробивалось через эту преграду, заставляя сугробы искриться так, что глазам становилось больно. Я вышел из гостиницы пораньше, рассудив, что до дома нотариуса путь неблизкий, а опаздывать на встречу, ради которой Прокофий Петрович, судя по всему, потратил немало собственного авторитета в этом городе, а возможно и финансов, было бы верхом неблагодарности и глупости.

Возникла мысль поехать верхом, однако немного подумав, пожалел свою животинку, и Заноза, осталась в конюшне отдыхать — идти решил пешком, благо, что морозец стоял не такой лютый, как обещал управляющий в общей зале, а прогулка должна была помочь собраться с мыслями перед серьёзным разговором. Город постепенно просыпался: дворники скребли деревянными лопатами наледь у парадных и на тротуарах в зоне своей ответственности, из печных труб поднимались ровные, ленивые столбы дыма, а на перекрёстках уже суетились спешащие куда-то по своим делам люди

На углу Успенской и Яхонтовой собралась небольшая толпа — с десяток зевак окружили пожилого мужчину в потёртой солдатской шинели, грубая деревянная культя которого была примотана к колену ремнями, а на груди позвякивала пара медалей, судя по их цвету и засаленности явно повидавших на своем веку немало. Мужчина сидел на низком чурбаке, подложив под себя рогожку, и что-то неспешно рассказывал собравшимся, время от времени протягивая посеревшую от мороза ладонь.

— … а как турка, значится, на редуте на нас попёр, тут-то мне ядром ихним треклятым ногу и снесло, — вещал он с той особой, немного бравурной интонацией, которую я уже успел заметить у многих ветеранов: боль давно перегорела, и осталась только саднящая душу история, которую хочется рассказывать снова и снова, лишь бы кто-то слушал. — Благо тогда с нами медик был, из чаровников, не дал отойти, вытащил. Три месяца в лазарете провалялся, а после ужо списали подчистую, вот и живу теперь тем, что добрые люди да государь ампиратор подадут.

Я невольно замедлил шаг. Что-то до боли знакомое отозвалось внутри при виде этой сцены — свои собственные, до сих пор периодически ноющие под лайковой перчаткой шрамы будто враз напомнили о себе. Там, в моей прошлой жизни, ветеранов вроде этого тоже хватало — разве что просили они не медяки на паперти, а справедливости у частенько равнодушных чиновников. Я порылся в кармане, выудил мелкую монету и, наклонившись, опустил её в подставленную ладонь.

— Благодарствую, барин, — прошамкал старик, даже не поднимая на меня взгляда, привычно продолжая свой рассказ для следующего слушателя.

Я двинулся дальше, но ещё долго чувствовал за спиной этот перекрёсток — напоминание о том, что война, которую я оставил позади в Севастополе, и которая здесь, в глубоком уральском тылу, была не более чем далёким отзвуком и поводом для сплетен у обывателей, а вовсе не той кровавой явью, что до сих пор иногда снилась мне по ночам.

Добравшись до дома господина Лагутина, располагавшегося неподалёку от торговых рядов, я вынужден был услышать о том, что нотариус сегодня принимает у себя в городской управе. Пришлось разворачиваться и идти дальше, размышляя о том, почему он вдруг так резко выздоровел, благодаря протекции Соболева или же так просто совпало. Идти было недалеко, и уже минут через десять я поднимался к уже знакомому мне кабинету — нотариальной конторе, которая, судя по количеству просителей, ожидающих в коридоре, оказалась весьма востребована. Мне, впрочем, ждать общей очереди не пришлось: едва я назвал своё имя писарю, тот попросил передать имеющиеся у меня в наличии бумаги и как только пакет перекочевал к нему в руки, степенно поднялся и ушел докладывать, а через минуту меня уже провожали во внутренний кабинет.

Егор Петрович Лагутин оказался невысоким сухощавым человеком с аккуратными бакенбардами и уставшими, немного слезящимися глазами — то ли от долгой канцелярской работы, то ли от недавней хвори, о которой он якобы страдал последние две недели. Встретил он меня без особой теплоты — скорее с той плохо скрываемой досадой, которую испытывает человек, вынужденный поступиться собственными планами ради чужого давления.

— Граф Алексей Николаевич Зотов, — сухо кивнул он, не поднимаясь из-за стола, заваленного бумагами. — Присаживайтесь. Прокофий Петрович попросил оказать вам содействие по старой дружбе в решении вашего вопроса, а Соболевы всегда умели быть весьма… убедительными.

— Рад, что вы смогли войти в мое положение, Егор Петрович, — осторожно заметил я, поудобнее устраиваясь в предложенном кресле.

— Положение тут ни при чём, — буркнул нотариус, водружая на нос очки и придвигая к себе стопку моих бумаг. — Есть обязательства, которые не всегда приятно исполнять, но исполнять всё равно приходится. — Он бегло, но цепко просмотрел документы, время от времени хмыкая себе под нос, а затем отложил их в сторону. — Что ж, формально всё в порядке. Права на наследство рода Зотовых у вас имеются, и оспорить прямую линию по мужской крови довольно затруднительно. Затруднительно, — со значением повторил он, — но, как выяснилось, не невозможно.