Я повернулся к нему спиной и медленно, слегка покачиваясь, побрёл к выходу, чувствуя на затылке десятки взглядов. И только у самых дверей до меня наконец дошло, что я только что натворил.

«Ну что, Лёха, — мысленно сказал я себе, — поздравляю. Ты пять минут как граф, наследник и владелец целого состояния. И ты уже умудрился нажить себе врага в лице самого опасного семейства в этом городе. Рекорд. Можно смело записывать в Книгу Гиннесса».

Пьер меня убьёт. Если, конечно, этого не сделают на дуэли. А ведь я в них никогда не участвовал. Только сейчас мне на это плевать, нужно каким-то образом добраться до своей кровати и отдохнуть.

Как я выбрался из Дворянского собрания, помню, честно говоря, весьма смутно. Кажется, лакей подал мне шинель и даже помог попасть в рукава, причём смотрел он на меня теперь совсем иначе — без всякого пренебрежения, скорее с опаской. Кажется, на ступенях мне кто-то что-то говорил, кто-то пытался поздравить, кто-то, наоборот, демонстративно отвернулся. Я никому не отвечал. Все силы уходили на то, чтобы переставлять ноги и не растянуться на обледенелых ступеньках прямо на глазах у всего местного бомонда. Вот уж был бы номер — новоиспечённый граф Зотов, наследник рода, кубарем катится по лестнице. Мемы бы, наверное, про это рисовали, если бы здесь знали, что это такое.

Мороз на улице тут же вцепился в лицо, и это, как ни странно, немного привело меня в чувство. Я постоял на тротуаре, глотая ледяной воздух, будто воду после пятнадцатикилометрового марш-броска, а потом побрёл в сторону гостиницы. Шёл медленно, как старик, держась поближе к заборам и стенам домов, чтобы в случае чего было на что опереться. Обожжённую ладонь я сунул за отворот шинели, но её всё равно дёргало в такт ударам сердца, и с каждым шагом это дёрганье становилось всё навязчивее. Организм, видимо, понемногу приходил в себя и вспоминал, что вообще-то ему положено чувствовать боль.

В голове было пусто и гулко, как в бочке, и мысли ворочались медленно, неохотно. Я победил. Теперь я — официальный наследник. У меня есть дом, шахты, заводы, пароходы, какой-то там камень жизни и, судя по всему, куча денег. И при этом в кармане у меня тридцать две копейки, я не ел со вчерашнего вечера, от меня несет «Клопомором», а через несколько дней меня, скорее всего, попытаются убить на дуэли. Как говорится, бывает и хуже, но реже.

Позади раздался скрип полозьев, конский храп и чей-то крик:

— Стой! Стой, кому говорю! Алексей Николаевич! Mon Dieu!

Я обернулся, и меня едва не сбила с ног пара гнедых, запряжённых в знакомый лакированный возок. Кучер натянул вожжи, лошади встали как вкопанные, дверца распахнулась, и оттуда, словно чёртик из табакерки, выскочил Пьер — в распахнутой шубе, без шапки, и с таким лицом, будто за ним гналась вся французская армия.

— Алексей! — он схватил меня за плечи, и я невольно поморщился. — Ты жив! Слава богу! Я только что узнал! Мне Мишель Кривцов сказал, он у Строгановых обедал… Почему ты мне ничего не сказал⁈ Почему ты пошёл один⁈ Ты с ума сошёл⁈ Да садись же, садись, на тебе лица нет!

И, не дожидаясь моего ответа, он буквально затащил меня в возок, захлопнул дверцу и крикнул кучеру что-то вроде «Пошёл!». Экипаж дёрнулся, и я откинулся на мягкую, обитую бархатом спинку сиденья, чувствуя, как тепло от медной грелки под ногами, наполненной углями, медленно расползается по закоченевшему телу. Рай. Вот он, рай. Жаль только, недолгий.

— Ну? — Пьер уставился на меня, нервно теребя край шубы. — Ну⁈ Говори же!

— Я победил, Пьер, — устало сказал я. — Шуйская жива. Просто в обмороке. Чаша почернела от моей силы. А эта сучка не смогла.

Пьер открыл рот, закрыл его, снова открыл, а потом вдруг просиял, как начищенный самовар, и бросился меня обнимать.

— Победил! Я знал! Я знал, mon ami! Ты граф! Настоящий граф Зотов! Это же… Это же надо отпраздновать! Шампанское! Нет, сначала доктор, потом шампанское! Нет, сначала…

— Пьер, — перебил я его, мягко, но настойчиво высвобождаясь из объятий. — Это ещё не всё.

Он замер.

— Что ещё?

— Там был сын Осокина. Викентий, кажется. Он стоял с Шуйской. Когда всё закончилось, он начал орать, что я смухлевал, что я шулер и самозванец. Ну и я… в общем, я ему ответил.

— Что ты ему ответил? — очень тихо спросил Пьер.

— Что я должен был ему на это сказать? Что голову ему расколю до самой жопы.

Пьер побледнел в мгновение ока.

— А он?

— А он бросил мне перчатку. В лицо. Дуэль, Пьер. Он вызвал меня на дуэль. И я согласился.

Повисла тишина. Только полозья поскрипывали по снегу, да где-то впереди покрикивал на лошадей кучер. Парень, с которым нас свела дорога на Урал, смотрел на меня так, будто я только что сообщил ему, что собираюсь прыгнуть в доменную печь, чтобы проверить, насколько там жарко.

— Mon Dieu, — прошептал он наконец. — Что ты наделал…

Он вдруг подался вперёд, к самому моему уху, и заговорил шёпотом, хотя в возке, кроме нас двоих, никого не было, а кучер за стенкой при всём желании ничего не смог бы расслышать.

— Ты не понимаешь. Ты не местный, не знаешь. Осокины — это… Это не просто богатые люди. У них дар. Страшный дар. Родовой. Они повелевают камнем. Минералами. Всем, что в земле. И не только. Старый граф чует руду на глубине в сотню саженей, понимаешь? Просто проходит по полю — и знает, где медь, где железо, где золото. Поэтому у них лучшие рудники на всём Урале.

— Ну и что? — пожал я плечами. — Полезный дар. Мне бы такой. Геологоразведка без бурения, экономия колоссальная.

— Ты не дослушал! — Пьер вцепился в мой рукав. — Это ещё не всё. Говорят… говорят, они могут не только чуять. Камень ведь есть везде. В земле, в стенах, в… в человеке тоже. Соль в крови, в слезах. Кости. Ты знаешь, что случилось с поручиком Сванским три года назад? Он тоже повздорил с Викентием. Из-за какой-то актрисы. Дуэль была на пистолетах, Сванской стрелял первым и промахнулся. С десяти шагов промахнулся! А потом…

— А потом Осокин его застрелил?

— Нет! В том-то и дело, что нет! Викентий вообще не стал стрелять. Он просто опустил пистолет, улыбнулся и ушёл. А через неделю поручика нашли мёртвым у себя на квартире. Доктор сказал — камни в почках. Камни, Алексей! Огромные, острые, как стекло! Доктор потом говорил, что никогда в жизни такого не видел, что за неделю такие не вырастают, что за всю жизнь такие не вырастают! А ещё был купец Широков, который отказался продать им участок под Берёзовском. Он умер от того, что у него кровь в жилах… — Пьер сглотнул, — стала похожа на песок. Так говорят. Никто ничего доказать не смог, конечно. Но все знают. Все, понимаешь? Поэтому с ними и не связываются. Даже губернатор.

Я слушал его вполуха. Честно говоря, усталость была такой, что все эти страшилки воспринимались мной примерно, как рассказы у костра в пионерском лагере — про чёрную руку и гроб на колёсиках. Ну камни. Ну в почках. Неприятно, конечно. Но у меня, если что, и демон в руке имеется, и опыт, и револьвер. Да и стреляю я весьма и весьма, не зря меня на службе гоняли. Мы с Бади сегодня такую штуку провернули — неужели не справимся с каким-то малолеткой, который может разве что камешки двигать? Да и то не он, а его папаша.

Как же я ошибался. Но тогда я этого ещё не знал.

— Пьер, — сказал я, прикрывая глаза, — давай я подумаю об этом завтра. Как Скарлетт О’Хара.

— Как кто?

— Неважно. Одна очень решительная дама. Американка.

— Ты бредишь, — убеждённо заявил Пьер и потрогал мой лоб. — Ты горишь! Я так и знал. Сейчас довезу тебя и пришлю доктора.

— Не надо доктора. Мне надо поспать. И, может быть, поесть.

У гостиницы Пьер выскочил первым и, не слушая моих протестов, подхватил меня под руку. Так, вдвоём, мы и прошествовали мимо портье, который при виде нас вскочил из-за своей конторки и, кажется, впервые за всё время моего пребывания здесь изобразил на лице нечто похожее на почтительность. Новости, видимо, в этом городе разлетались быстрее, чем пары «Клопомора» по комнате.