— Есть у нас, ваше сиятельство, — наконец начал он, — один рудник. Старый. Самый старый из всех, ещё при прадеде вашем, значит, заложен. Медь там, это самое, давно уж выбрали. А вот жадеит идёт. Немного, по зёрнышку, по камешку, но идёт. Камень дорогой, редкий, такого нигде больше на Урале нету. Весь, значит, по договору в казну отправляем, в Петербург. Казна платит хорошо. Очень хорошо.

— И?

— И… — Сычёв замялся. — Это самое… Неладно там, ваше сиятельство.

— Что значит — неладно?

Приказчик снова тяжело вздохнул, будто собираясь с духом.

— Мертвецы там, ваше сиятельство. Шахтёры. Уж которую неделю. Две седмицы тому одного нашли, в дальнем забое. А позавчера ещё двоих. Сразу. Лежали рядышком, будто прилегли отдохнуть. Только… — он понизил голос. — Только высохшие они все, ваше сиятельство. Как мумии египетские. Будто из них всю кровь, всю жизнь, всё нутро выпили. Ни раны, ни царапины. Лица только страшные. Будто перед смертью увидели что-то.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Высохшие. Как мумии. Тот образ, что мелькнул у меня перед глазами во время Испытания, — труп, лежащий ничком в старой шахте. Совпадение? Ага. Как же.

— Где их нашли? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Сычёв резко вскинул на меня глаза, и в них промелькнуло что-то похожее на испуг.

— Первого нашли в полуверсте от той кладки, которую ваш батюшка велел положить. Этих двоих — уже в сотне саженей. Будто… будто подбирается что-то. Мужики шепчутся, что это Хозяйка гневается. Что надо шахту замуровать, иначе беда будет. Половина уже работать отказывается. Я их, конечно, держу как могу, но…

Он развёл своими огромными мозолистыми руками.

Я долго молчал, глядя в окно на синеющие вдали горы. Там, где-то под этими горами, в старом руднике, за замурованной кладкой, возможно, таилось что-то. Что-то, что убивало людей, высасывая из них жизнь. Что-то, что звало меня через чашу и показывало мне свои удивительные картины. Что-то, что было очень похоже на… Бади?

Нет. Не может быть. Бади — это Бади. А там — что-то другое. Что-то, по сравнению с чем мой демон казался мелкой рыбёшкой рядом с китом. Тот голод, что я почувствовал, коснувшись осколка у Соболевых. Терпеливый. Древний. Бесконечный.

И почему-то я был совершенно уверен, что мне от этого не отвертеться.

— Фома Гаврилович, — сказал я наконец. — Почему вы не хотели мне об этом рассказывать?

Сычёв опустил глаза.

— Думал, это самое… Думал, сначала обвыкнетесь, ваше сиятельство. Освоитесь. А то ведь, бывает, какой хозяин как узнает про что-то такое — так сразу и продаёт рудник. За бесценок. А рудник-то хороший. Самый ценный из всех. И жадеит этот… Граф Николай Алексеевич его как зеницу ока берёг. Говорил, что это наследие рода. Что его ни в коем разе продавать нельзя. Ни за какие деньги.

— Я не собираюсь продавать рудник, — твёрдо сказал я. — Я собираюсь разобраться. Лично. Как только улажу одно дело в городе, я сам туда поеду. А пока — ни одного человека к месту обнаружения трупов не подпускать. И в соседние забои тоже. Пусть работают в других местах. Ясно?

— Ясно, ваше сиятельство, — кивнул Сычёв, и мне показалось, что в его взгляде промелькнуло что-то похожее на облегчение. И, может быть, даже уважение.

Приказчики ушли. Я ещё долго сидел в кабинете, не зажигая свечей, и смотрел, как за окном гаснут последние отблески заката на снежных вершинах. В доме было тихо и тепло. Где-то внизу звенела посуда — видимо, накрывали к ужину. Пахло свежим хлебом и чем-то мясным, наваристым. Жизнь налаживалась. Деньги, дом, положение. Всё, о чём я мечтал ещё три дня назад, сидя в провонявшем номере с тридцатью двумя копейками в кармане.

Только вот почему-то радости не было. Была дуэль через три дня. Был голодный демон, которому я пообещал пир. Осокины, которые растят у людей камни в почках. И была старая шахта, где таилась какая-то тайна.

Ну что, Лёха? Хотел посмотреть, как живут дворяне? Смотри. Наслаждайся. Кушай, не обляпайся.

Ужинал я в одиночестве за длинным столом на двадцать четыре персоны, чувствуя себя при этом немного глупо, как единственный зритель в огромном кинотеатре. Еда, впрочем, была превосходной, и это несколько скрашивало ситуацию. Наваристая уха, пироги, жаркое из оленины с брусникой, солёные грузди. Повар, судя по всему, решил с первого же дня показать новому хозяину, на что способен. Я оценил. Надо будет ему премию выписать.

После ужина я вызвал Бэрримора.

— Савва Лукич, — сказал я, разглядывая в зеркале своё отражение: исхудавшее лицо, отросшую щетину, тени под глазами, мундир, который за последние месяцы видел и дорогу, и драку, и «Клопомор». — Завтра с утра мне нужны лучшие портные в городе. Двое. Нет, трое. Пусть снимут мерки и шьют всё: сюртуки, фраки, жилеты, рубашки, бельё, шубу. Особенно шубу. Самую тёплую, без неё здесь никак.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

— Ещё мне нужен цирюльник. Хороший. Сапожник — снять мерку на новые сапоги и туфли. Шляпник. Перчаточник. И доктор. Кто-нибудь, кто умеет лечить ожоги и держать язык за зубами.

— Будет исполнено, ваше сиятельство.

— И ещё, — я повернулся к нему. — Оружейник. Самый лучший в городе. Пусть привезёт всё, что у него есть: пистолеты, сабли, шпаги. Посмотрим, чем я буду убивать молодого графа Осокина.

Бэрримор побледнел, сглотнул, но кивнул.

— Будет исполнено, ваше сиятельство.

Он ушёл, а я ещё немного постоял у зеркала. Отражение смотрело на меня серыми глазами Зотовых, упрямо выпятив тяжёлый фамильный подбородок.

— Ну что, господин граф, — сказал я ему. — А жизнь-то налаживается.

Отражение, как обычно, промолчало. Но, мне кажется, на этот раз оно было со мной согласно.

После полудня у меня было еще несколько непростых разговоров — я знакомился с обслугой и внимательно опрашивал каждого, ведь нужно понимать — кто будет находиться рядом со мной. Пара кадров мне показались подозрительными, и я решил их чуть позже заменить. Вечер я встретил за богато накрытым столом, повара ради такого случая расстарались, и я наелся до отвала. Затем выбрал себе одну из спален и завалился спать.

Проснулся я рано, ещё затемно, и некоторое время лежал, не открывая глаз и прислушиваясь к своим ощущениям. Мне было тепло. Перина подо мной была мягкой и глубокой, будто облако, пуховое одеяло — тяжёлым и уютным, а изразцовая печь в углу, которую, судя по всему, кто-то из прислуги протопил ещё вчера, мерно отдавала комнате запасенное тепло. И, что самое удивительное, меня никто не кусал. Ни один клоп за всю ночь. Я даже специально откинул одеяло и осмотрел простыню. Чисто. Белоснежно. Пахнет лавандой.

Вот она, оказывается, какая — жизнь аристократа. Мне определённо начинало нравиться.

Ладонь, правда, всё ещё побаливала, но вчерашний доктор — сухонький немец с бакенбардами по фамилии Гольц или Гёльц (из-за специфического акцента я толком не разобрал), которого Бэрримор привел уже поздно вечером, — намазал её какой-то вонючей, но, судя по всему, действенной мазью и перебинтовал так аккуратно, что я мог шевелить пальцами. Ни одного лишнего вопроса он, к слову сказать, не задал, хотя на мои шрамы смотрел весьма подозрительным взглядом. Посмотрел, пожевал губами, хмыкнул и ничего не сказал. То, что мне и было нужно.

Я встал, умылся тёплой водой, которую уже успели принести в кувшине, оделся, отметив про себя, что мундир уже несколько поизносился, и отправился осваивать свои новые владения. Вчера я пробежался по дому, так сказать, в режиме ознакомительной экскурсии, а сегодня пришла пора посмотреть на всё повнимательнее, под большим увеличительным стеклом, так сказать. И начать я решил с кабинета. А точнее — с сейфа.

Несгораемый шкаф стоял в углу, массивный, чёрный, с бронзовыми накладками и гербом Зотовых на дверце — щит с орлом, держащим в лапе меч, на который опираются два льва, а над ними три рыцарских шлема. Что это всё означает, я не знаю, надо будет уточнить при случае. Но выглядит солидно, не хухры-мухры, а графский род. Высотой сейф оказался мне почти по грудь, и весил, судя по всему, столько, что его, наверное, затаскивали сюда ещё до того, как построили стены. Я достал из конверта, переданного Лагутиным, связку ключей — три штуки, разной длины и с разными бородками, — и минут пять потратил на то, чтобы сообразить, какой куда вставлять и в каком порядке поворачивать. Наконец что-то внутри щёлкнуло, лязгнуло, и дверца, неохотно скрипнув, отворилась, поддавшись моим усилиям.