Сказать, что я был впечатлён, — это ничего не сказать.

На верхней полке ровными рядами лежали пачки ассигнаций, перевязанные бечёвкой. Я взял одну, пролистал. Сторублёвые. Сто штук. Положил обратно и взял следующую. Тоже сторублёвые. Я перестал считать на седьмой пачке, потому что понял, что у меня начинает кружиться голова. Рядом стояли несколько холщовых мешочков, тяжёлых, туго набитых, и когда я развязал один из них, на ладонь мне посыпались золотые империалы — десятирублевые монеты. Настоящие, червонного золота, с профилем покойного государя Александра Павловича. Я машинально прикусил один на зуб, как это делают в фильмах про пиратов, и тут же почувствовал себя идиотом — чуть зуб не сломал.

Ещё позавчера утром я пересчитывал тридцать две копейки и прикидывал, стоит ли тратить восемнадцать из них на щи. А сейчас держал в руке горсть золота, на которую можно было, наверное, купить целую деревню вместе с жителями. Ну, это, конечно, если бы я был сторонником крепостного права. Что, к слову сказать, надо будет ещё обдумать — сколько у меня там этих самых душ числится по описи и что мне с ними со всеми делать. Вот уж чего я точно не ожидал, так это того, что стану рабовладельцем. Хотя, если подумать, чем крепостной крестьянин принципиально отличается от вкалывающего за копейки офисного планктона из моего времени? Ипотекой разве что. Ладно, философию — потом.

Нижние полки сейфа были забиты бумагами. Папки, конверты, гроссбухи, связки писем, перевязанные лентами, какие-то договоры с печатями, векселя, закладные, планы рудников, нарисованные от руки, с какими-то пометками на полях. Я вытащил одну папку наугад и пролистал. Договор о поставке огранённого малахита в Петербург, во дворец великой княгини такой-то. Вытащил другую — переписка с каким-то немецким банкирским домом, странно, но на русском языке. Третью — отчёты управляющих за позапрошлый год, исписанные мелким убористым почерком.

Я сел в кресло, разложил перед собой бумаги и некоторое время тупо на них смотрел. Работы тут было — непочатый край. На месяц, если не больше. Разобраться, кто кому должен, кто что поставляет, где какие договоры, где риски, где деньги, а где дыры, через которые эти деньги утекают. Потому что, как подсказывал мне весь мой жизненный опыт, если у тебя большое хозяйство, то в нём обязательно есть кто-то, кто тебя обворовывает. Это аксиома. Вопрос только в масштабах.

Ну что ж. Глаза боятся, а руки делают. Зато теперь у меня есть деньги. И возможности. А это, согласитесь, совсем другой разговор. Это уже не «Клопомор» на коленке бодяжить.

Я отложил бумаги до лучших времён, отсчитал из пачки несколько ассигнаций на текущие расходы, сунул в карман пригоршню империалов — просто потому, что мог, — и запер сейф. А потом, повинуясь какому-то смутному любопытству, отправился в опочивальню покойного графа.

Спальня Николая Алексеевича располагалась в противоположном от кабинета крыле второго этажа, и с момента его смерти, как мне вчера доложил Бэрримор, туда никто не заходил, кроме горничной, которая раз в неделю вытирала пыль. Шуйская, по его словам, сюда даже не заглядывала, предпочтя расположиться в гостевых покоях. Интересно, почему? Брезговала? Боялась?

Дверь открылась с лёгким скрипом, и меня обдало холодом. Здесь не топили. В комнате было сумрачно, тяжёлые бархатные шторы были задёрнуты, и в узкую щель между ними пробивался лишь тусклый серый свет зимнего утра. Я подошёл к окну и раздёрнул дорогущую ткань.

Комната была большой, но обставленной на удивление скромно, почти по-спартански. Широкая кровать под тёмным пологом, застеленная простым покрывалом. Комод. Платяной шкаф. Небольшой письменный столик у окна, на котором лежали очки в металлической оправе и раскрытая книга — видимо, последнее, что читал граф перед смертью. Я подошёл и посмотрел на обложку. «Минералогическое описание Уральских гор». Ну кто бы сомневался. Рядом с книгой стояла фотографическая карточка в рамке — дагерротип, тусклый, с серебристым отливом, на котором была изображена молодая женщина в светлом платье и мальчик лет пяти у неё на коленях. Жена? Сын? Тот самый единственный сын, который, по словам Варвары, умер? Я поднёс карточку к глазам, но разглядеть лица толком не смог — изображение выцвело, лица превратились в размытые пятна. Да уж, сюда бы нормальные технологии. Кстати, надо сделать зарубку на будущее, вдруг удастся вытащить из памяти что-нибудь по фотографии, чем не способ стать еще богаче.

Я поставил рамку на место и огляделся. И тут мой взгляд упал на камин.

Он был огромным. Слишком огромным для этой комнаты — массивный, из тёмно-зелёного, почти чёрного камня с тонкими светлыми прожилками, с широкой полкой и тяжёлыми резными колоннами по бокам. Он занимал собой практически половину стены и выглядел здесь, в этой аскетичной обстановке, как у собаки пятая нога. Ну зачем, спрашивается, человеку, который спит на простой кровати и читает минералогические трактаты при свете одной свечи, такой камин? Для обогрева? Да тут печь в соседней комнате стоит, я видел изразцы на одной из стен — видимо, чтобы топить и не будить господ.

Я подошёл поближе, разглядывая искусную резьбу. Колонны были украшены каменными листьями и виноградными лозами, а по центру полки, прямо над топкой, был вырезан тот же самый герб Зотовых. Только здесь было и кое-что ещё. Под гербом, обвивая его хвостом, сидела ящерка. Небольшая, с ладонь величиной, вырезанная настолько искусно, что казалась живой: каждая чешуйка, каждый коготок, тонкий изгиб спины. Голова её была чуть приподнята, будто она к чему-то прислушивалась, пасть приоткрыта, а глаза… Вместо глаз в камень были вставлены два крошечных тёмно-красных камешка.

Ящерка. Хозяйка Медной Горы, если я правильно помнил сказки Бажова, которые мы в школе читали, как раз в облике ящерки и являлась людям.

И тут мои шрамы зачесались.

Сначала чуть-чуть, едва ощутимо, будто по ним провели пёрышком. Потом сильнее. Я поднёс руку поближе к камину — и зуд усилился. Убрал — ослаб. Снова поднёс. Ага. Вот оно как. Тут, значит, у нас магия спряталась. Я, конечно, не металлоискатель, но работаю, похоже, по схожему принципу.

— Ну что, Лёха, — пробормотал я, засучивая рукава. — Поиграем в Индиану Джонса?

Следующие полчаса я потратил на то, что в научных кругах принято называть методом научного тыка. Я ощупал колонны, простукал их костяшками пальцев, нажимал на каждый каменный листик и каждую виноградину. Ничего. Залез в топку, перемазавшись в старой золе, и ощупал заднюю стенку, выложенную бурым кирпичом. Ничего. Попробовал повернуть герб. Не поворачивается. Попробовал нажать на глаза ящерки. Не нажимаются. Подёргал за хвост. Тоже ничего, если не считать того, что я чуть не сорвал ноготь.

Зуд, между тем, становился всё сильнее и сильнее, и в какой-то момент я понял, что сильнее всего он, когда моя рука находится рядом с головой ящерки. С её приоткрытой пастью.

Я наклонился и присмотрелся повнимательнее. В пасти у ящерки, там, где у живого существа должен был быть язык, торчал крошечный, почти незаметный шип. Тонкий, острый, из какого-то тёмного металла, позеленевшего от времени. Медь? Скорее всего. И вокруг него, на камне, в самой глубине пасти, едва различимо темнели какие-то бурые пятнышки. Старые. Очень старые.

Кровь.

— Вот оно что, — медленно сказал я сам себе. — Кровь, значит. Ну конечно. Здесь всё на ней устроено. Почему бы и тайнику не открываться на кровь? Логично же. Своих признают, а чужих не пустят, ну или в расход.

Я немного поколебался. Совать палец в пасть каменной ящерице, которая, судя по всему, является каким-то магическим артефактом, было, мягко говоря, рискованно. А вдруг там яд? Или проклятие? Или эта штука сейчас откусит мне палец по самый локоть? Мало ли что.

Ладно. Кто не рискует, тот не пьёт шампанского. А у меня теперь, кстати, его целый погреб. Надо будет проверить.

Я выдохнул, вытянул указательный палец правой руки — левую, перебинтованную, решил поберечь — и осторожно прижал его к острию шипа.