А потом пришёл сон.

Я снова сижу в её гостиной. Тот же камин, те же два кресла, развёрнутые друг к другу, тот же столик с бутылкой тёмного вина. Только огня в камине нет. Вместо огня там — лёд. Сизый, мутный, слоистый, из глубины которого бьёт холодный голубоватый свет. И в комнате холодно, так холодно, что изо рта у меня идёт пар.

Варвара сидит напротив. Всё в том же тёмно-зелёном платье, с распущенными рыжими волосами, которые спадают ей на плечи. Она улыбается. И наливает мне вина.

— Пейте, Алексей Николаевич, — говорит она, протягивая мне бокал. — Пейте.

Я беру бокал. Вино в нём густое, тёмное, почти чёрное, и в нём что-то шевелится. Словно мелкие червяки. Я хочу поставить бокал на стол, но рука сама подносит его к губам, и я пью. Вино холодное. Ледяное. Оно течёт в горло, и я чувствую, как по пищеводу вниз ползёт что-то мерзкое и склизкое.

— Ещё, — ласково говорит Варвара и снова наполняет мой бокал. До краёв.

— Не хочу, — пытаюсь сказать я. Но губы не слушаются. Они словно онемели. И я снова пью.

Варвара наклоняется ко мне, и её лицо оказывается совсем близко. Такое красивое, такое родное. Зелёные глаза. Веснушки на носу. А потом я вижу, как по её щеке пробегает трещина. Тонкая, как волосок. От уголка глаза к подбородку. И ещё одна. И ещё. Её кожа покрывается сеткой мелких трещин, как мои шрамы после жадеита, и из этих разломов сочится не кровь, а зловонная изумрудная жижа.

— Прости меня, — шепчет она, и из её рта вместе со словами вылезают черви. — Прости. Так надо. Ты ведь понимаешь? Так надо. Пей!

Я хочу отшатнуться — и не могу. Я опускаю глаза и вижу, что мои руки, лежащие на подлокотниках, покрылись язвами. Я пытаюсь закричать, но из горла вырывается лишь сиплый хрип, и чувствую, как внутри, в горле, в лёгких, в груди, начинается какое-то шевеление.

— Бади! — зову я мысленно. — Бади! Помоги!

Тишина. Глухая, мёртвая. Будто его никогда и не было.

Варвара встаёт. Она подходит ко мне, наклоняется и целует меня в губы. Они холодные. И когда она отстраняется, я вижу, что это уже не она. Вместо её лица — гладкая, какая-то гротескная, омерзительная маска. А из-за её плеча, из-за спинки кресла, выползает ящерка. Та самая, с камина. С горящими красными глазками. Она взбирается Варваре на плечо, поворачивает ко мне свою узкую головку и открывает пасть. И я слышу смех. Тихий, сухой, шелестящий смех.

— Хозяин пришёл, — шипит ящерка голосом Варвары. — Хозяин пришёл домой. Хозяин останется. Навсегда.

— Навсегда, — эхом повторяет маска.

Черви в груди добираются до моего сердца, и оно пропускает удар.

Я проснулся рывком, хватая ртом воздух, будто вынырнул из ледяной проруби. Внутри колотилось так, что, казалось, сейчас мне переломает все рёбра. Простыня подо мной была мокрой от пота, одеяло валялось на полу, а за окном было ещё совсем темно.

Я лежал и дышал. Просто дышал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Медленно, глубоко, как учили на занятиях по психологической подготовке. В груди почему-то было тяжело, будто я накануне простудился, а суставы пальцев ныли, как у старика перед дождём.

Похмелье, наверное. Бургундское, будь оно неладно. И полночи пальбы в сыром подвале.

— Бади, — позвал я снова, уже наяву. — Бади, ты здесь?

Тишина. Ни звука, ни шороха, ни того сытого урчания, с которым он засыпал после поглощения багряного жадеита. Будто демон спал так глубоко, что не слышал меня. Или не хотел слышать.

Ну и чёрт с ним.

До утра я больше не уснул. Лежал, ворочался, смотрел в потолок и пытался отогнать от себя образ чудовища с лицом Варвары. И чем больше старался, тем назойливее он становился. Глупость. Идиотизм. Просто сон. Мозг, перегруженный впечатлениями и вином, сварил из всего, что было за последние дни, — чаши, жадеита, ящерки, Варвары, — такую вот кашу. Фрейд бы, наверное, порадовался и написал какую-нибудь статейку. Только вот мне было совсем не до смеха.

Когда за окном начало сереть, я встал. Злой, невыспавшийся, с гудящей головой и с таким настроением, что, попадись мне сейчас под руку Осокин, я бы задушил его голыми руками, не дожидаясь никакой дуэли. Даже не знаю, что меня больше бесило — сон, демон, который в очередной раз бросил меня в трудную минуту, или то, что я сам себе не мог объяснить, почему мне так погано.

Ну ничего. Злость — это хорошо. Злость — это топливо. Главное — направить её в нужную сторону.

Пьер явился, когда я, уже одетый и побритый, допивал вторую чашку крепчайшего кофе, который сварил мне повар по моему особому заказу. Кофе был так себе, конечно, не то что у Соболева, но хотя бы немного провентилировал голову.

Приехал мой секундант не один. Следом за ним в столовую вошёл молодой человек лет двадцати, высокий, худой, с прыщавым лицом, торчащими ушами и в мундире какого-то гражданского ведомства.

— Алексей! — Пьер бросился ко мне и, к моему удивлению, крепко обнял. От него пахло морозом, одеколоном и, кажется, женскими притираниями. — Доброе утро. Хотя какое оно, к чёрту, доброе… Позволь представить. Мишель Кривцов. Мой друг. Он согласился мне помочь.

— Михаил Андреевич, — поклонился молодой человек, покраснев до самых ушей. — Почту за честь считаться вашим вторым секундантом, ваше сиятельство.

— Взаимно, — кивнул я. — Но зачем мне второй?

— Мишель отвезёт фон Эссену твоё решение, — пояснил Пьер, садясь напротив и наливая себе кофе. — Я не могу ехать сам, мне не положено оставлять своего доверителя накануне дуэли. Вдруг ты сбежишь. — Он нервно хохотнул. — Шучу. Ну? Ты решил?

— Решил, — кивнул я. — Пистолеты.

Пьер выдохнул, и, как мне показалось, с явным облегчением.

— Слава богу. Я боялся, что ты выберешь сабли. Викентия с детства учил фехтованию какой-то итальянец, говорят, бывший учитель неаполитанского короля. Он бы… — парень осёкся. — В общем, пистолеты — это хорошо. Это неплохой шанс.

Он достал из кармана своего пиджака сложенный лист бумаги, расправил его на столе, макнул перо в чернильницу, которую услужливо подал Бэрримор, и быстро что-то написал. Потом подул на текст, сложил лист, капнул сургучом из растопленной над свечой палочки, запечатал своим перстнем и протянул Кривцову.

— Вот. Лично в руки фон Эссену. И обязательно дождись ответа. Если что-то не так — лети обратно стрелой. Хотя до полудня еще полно времени.

— Будет сделано, — Кривцов сунул письмо за пазуху, ещё раз неловко поклонился мне и выскочил из столовой, едва не столкнувшись в дверях с лакеем.

— Хороший парень, — сказал Пьер, глядя ему вслед. — Немного неуклюжий, но надёжный. Как скала.

— Почему в полдень? — поинтересовался я. — Я думал, дуэли происходят на рассвете.

— Обычно да, — кивнул Коробков. — Но ты посмотри в окно. Сейчас светает к девяти, а то и позже. А пока мы доберёмся до места, пока всё подготовим… В темноте, знаешь ли, стреляться несподручно. Можно и в секунданта попасть. Ха-ха. Так что фон Эссен ещё вчера предложил полдень, и я согласился. Солнце будет низкое, но светло. Позиции выберем так, чтобы никому не било в глаза. Это я тоже обговорил.

— Ты молодец, — искренне похвалил я, потому что и не думал о таких тонкостях.

— Я знаю, — вздохнул Пьер.

Некоторое время мы молчали. Франкофил вертел в руках чашку, я смотрел в окно, где медленно серело небо и над заснеженным садом поднималось бледное зимнее солнце.

— Расскажи мне, как всё будет, — наконец попросил я. — По порядку. Я в этих ваших дуэлях, признаться, не очень разбираюсь.

Пьер поднял на меня глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на ужас.

— Как так-то? Алексей, ты согласился на дуэль, а сам даже не знаешь правил⁈

— Это он меня вызвал, — поправил я. — А правила… Ну, в общем, в общих чертах знаю. Встали, разошлись, выстрелили. Кто живой — тот и прав.

Собеседник застонал и закрыл лицо руками.

— Mon Dieu. Ладно. Слушай. Условия такие. Дистанция — тридцать шагов. Посередине, в десяти шагах друг от друга, ставят барьеры. Обычно — шинели, палки или сабли, воткнутые в снег. По команде «Сходитесь!» вы начинаете идти навстречу друг другу. Стрелять можно в любой момент. Хоть сразу, с места, хоть дойдя до барьера. Но переступать барьер нельзя. Это первое.