— Ваше сиятельство, — выдохнул он, принимая у меня шубу. — Слава богу. Изволите отужинать?

— Не изволю, — отмахнулся я. — Чаю. Крепкого. В кабинет. И принесите тот футляр с пистолетами, что я сегодня купил.

Он посмотрел на меня с некоторым удивлением, но спрашивать ничего не стал. Учится всё-таки, шельма.

В кабинете было тепло и тихо. Я сел в кресло, вытянул ноги к печи и, отхлёбывая обжигающий чай, наконец заставил себя подумать о том, о чём, по-хорошему, надо было думать ещё вчера. А то и позавчера. Об оружии.

Дуэль уже завтра. А я до сих пор не решил, на чём мы будем выяснять отношения с этим холёным ублюдком. Секундант ждёт ответа, Пьер с утра приедет за ним, а у меня в голове — рыжие волосы, зелёные глаза и бургундское. Расслабился ты, Лёха. Ой, расслабился. Как зеленый курсант после пары стопок. А ведь в армии за такое в лучшем случае отправили бы в наряд, а в худшем — в цинковом ящике домой.

Ладно. Будем рассуждать логически. Как учили. Есть задача, есть ресурсы, есть противник.

Вариант первый — револьвер. Мой Лефоше, проверенный, пристрелянный, надёжный, на шесть патронов. Идеально. Шесть выстрелов против одного. Только вот незадача: на дуэли из револьвера не стреляют. Это всё равно что прийти на кулачный поединок с кастетом. Секунданты Осокина такое оружие просто не примут, а если я начну настаивать, весь город скажет, что граф Зотов — трус, который боится честного поединка, да ещё и плохо знает правила приличия. Не вариант.

Вариант второй — сабли. Тут я, признаться, задумался. С одной стороны, холодное оружие я люблю, руки помнят и штык, и нож, да и в Крыму я помахать сабелькой хоть немного, но успел. С другой стороны, это было не фехтование, а, так сказать, неорганизованная рубка — кто первым ударил, тот и прав. А дуэль на саблях — это искусство. Фехтованию дворянских сынков учат с детства, лет с семи, с лучшими учителями. Викентий наверняка не исключение. И если он хоть вполовину так хорош, как самоуверен, то нашинкует меня, как капусту, и даже вспотеть не успеет, а я буду махать своей железкой, как деревенский дровосек топором. Нет уж, спасибо. Тоже не вариант.

Остаются пистолеты.

Бэрримор принёс футляр, поставил на стол и бесшумно исчез. Я откинул крышку. На синем бархате, в специальных углублениях, лежали два одинаковых пистолета — длинные, изящные, с воронёными восьмигранными стволами и рукоятями из орехового корня, отполированными до тёмного масляного блеска. И всё это великолепие украшено искусной чеканкой и серебряными нитями. Рядом, в отдельных ячейках, — пороховница из рога, мешочек с пулями, коробочка с капсюлями, шомпол, пулелейка, ещё какие-то принадлежности, назначение которых я понял не сразу. Даже крохотные весы имелись. Работа немецкая, Кухенройтер. Красивые игрушки. Очень красивые.

Я взял один в руку. Лёг хорошо, удобно, будто влитой. Баланс превосходный. Оттянул курок и плавно надавил — спуск мягкий. Только вот ствол…

Я заглянул в дуло. Так и есть. Гладкий. Ни одного нареза.

Ну конечно. Дуэльный пистолет и не должен быть нарезным, это, если я правильно помнил, вроде как считалось нечестным, почти жульничеством. Шансы должны быть равны, и решать должна не точность оружия, а твёрдость руки и, как ни крути, воля Божья. Благородно. Очень благородно. И очень, мать его, неточно и сомнительно, а что самое главное — не гарантирует результат.

— Савва Лукич! — крикнул я.

— Слушаю, ваше сиятельство! — Бэрримор материализовался в дверях так быстро, что я окончательно уверился: он ночует под моей дверью.

— В доме есть подвал? Большой. Чтобы шагов на двадцать в длину.

Подвал в доме имелся. Огромный, сводчатый, сложенный из грубого камня, тянущийся, кажется, под всем домом. Здесь хранились бочки с соленьями, мешки с мукой, какие-то сундуки, ящики, старая мебель, а в дальнем конце, за ещё одной дверью, начинался тот самый винный погреб, до которого у меня так и не дошли руки. Пахло сыростью, плесенью, квашеной капустой и мышами. В общем, идеальное место для ночных стрельб.

Я велел расчистить проход, расставить вдоль стен фонари и повесить в дальнем конце, у глухой стены, старую дверь от какого-то шкафа, а на ней углём нарисовал примерно на высоте груди человеческий силуэт.

Мажордом и двое лакеев, которых он привлёк к работе, смотрели на всё это с суеверным ужасом. Видимо, в этом доме по ночам из пистолетов ещё никто не стрелял.

Отсчитав от мишени пятнадцать шагов, я зарядил первый пистолет. Процедура, надо сказать, была ещё та. Отмерить порох мерочкой, засыпать в ствол, забить пыж, следом пулю, обёрнутую в промасленный кожаный пластырь, протолкнуть шомполом, прибить, надеть на брандтрубку капсюль. Вспомнилось кремнёвое ружьё на Альме — там было ещё хуже, тут хотя бы капсюль вместо кремня. Прогресс, однако. Но всё равно, пока зарядишь, можно успеть выкурить сигарету. Будь я на войне — уже раза три был бы убит.

Наконец я встал боком к мишени, вытянул руку, прицелился в центр фигуры и плавно нажал на спуск.

Грохот в замкнутом пространстве подвала был такой, что у меня заложило уши, а один из лакеев, стоявший у лестницы, присел на пятую точку. Облако едкого порохового дыма заволокло всё вокруг, и некоторое время я вообще ничего не видел. Пришлось ждать, пока дым рассеется.

Когда он наконец разошелся по помещению, я подошёл к мишени.

Пуля попала. Ну как попала. В дверь. Вершка на три левее и на столько же ниже того места, куда я целился. Будь это человек — пуля прошла бы по рёбрам, может, сломала бы парочку, но вряд ли убила бы. Неплохо для первого раза, но и не то чтобы хорошо.

Я перезарядил и выстрелил ещё раз. Пуля ушла вправо и вверх, почти в плечо мишени. Третья — снова влево. Четвёртая — чуть ниже центра. Ни одна из них не легла туда, куда я целился. Будто у каждой пули была своя собственная воля.

Взял второй пистолет. Та же история. Разброс, если на глаз, — ладонь, а то и полторы. На пятнадцати шагах. На двадцати будет ещё больше. Гладкий ствол, круглая пуля, которая болтается в нём, как горошина в трубе, и вылетает куда ей заблагорассудится, — что тут ещё скажешь.

Я стоял посреди подвала, в клубах порохового дыма, и чувствовал, как во мне поднимается раздражение. Вот же, блин, средневековье. Дайте мне нормальный пистолет. Хоть Макарова. Хоть ТТ. Хоть что-нибудь с нарезным стволом. Я бы этого Викентия с двадцати шагов в глаз уложил. А здесь — лотерея. Русская рулетка с барабаном на один патрон.

Хотя… Я снова подошёл к мишени и посмотрел на дырки. Да, разброс есть, но если стрелять в корпус, а не в голову, и с небольшой дистанции, то с вероятностью процентов в семьдесят, а то и восемьдесят, я в Осокина всё-таки попаду. А попасть — это уже половина дела. Даже если не убью, то раню. А раненый стрелять будет куда хуже. Если вообще будет. Уж я насмотрелся, что могут делать такие пули, правда, мощность у ружей была выше, но от попадания и руку могли оторвать. Так что убойная сила вполне приличная.

К тому же у меня есть кое-что, чего нет у этого холёного мальчишки. Опыт. Реальный боевой опыт. Я стрелял в людей, и в меня стреляли. Я знаю, что такое, когда на тебя смотрит дуло, и знаю, как при этом не дрогнуть. А он? Совсем не факт, что этот пацан знает, каково это. Посмотрим, как он запоёт, когда ствол будет смотреть ему прямо в лоб.

Я сделал ещё по три выстрела из каждого пистолета, пока не почувствовал, что рука привыкла к отдаче и к спуску, а глаз — к мушке. Разброс немного уменьшился. Ну, или мне так показалось. Тот, первый, кажется, получше, бил чуть кучнее. Его и возьму, если повезет.

— Хватит, — сказал я наконец, опуская пистолет. — На сегодня достаточно. Савва Лукич, проследите, чтобы оба почистили и смазали. Тщательно. Лично проверю.

— Будет исполнено, ваше сиятельство, — кивнул Бэрримор.

Спать я лёг уже под утро, около трёх, с гудящей от пальбы головой и с мыслями, в которых, как ни странно, было гораздо больше Варвары, чем Осокина. Её смех. Её руки, тёплые и чуть подрагивающие. Горячий след на щеке. «Берегите себя, Алексей Николаевич. Пожалуйста». Я лежал, глядя в потолок, и улыбался. И засыпал с этой улыбкой.