— Бабушка! — крикнула я. — Что происходит? Где ты?

Но изображение уже таяло. Зеркало мутнело, словно его затягивало пеленой. И в этот момент я почувствовала горький, терпкий запах полыни. Он шел от зеркала, от стекла, откуда-то из глубины.

— Не отдавай, — повторила Аглая. — Пожалуйста. И не жалей меня. Я не пленница. Я держу свечи. Кто-то должен.

И она исчезла.

Я осталась стоять перед зеркалом, прижав ладонь к холодному стеклу. По моим щекам текли слезы. Запах полыни медленно рассеивался, оставляя после себя только горечь во рту.

— Бабушка… — прошептала я.

И тут зеркало заговорило. Не лицо, не бабушка. Сам голос. Тихий, рифмованный, словно кто-то читал обрывки старых стихов. Я вздрогнула и отдёрнула руку.

— Полироль. Серебро. Я — дверь, я — глаз, я — соль. Бал ждёт. Но не вас. Пока.

Я замерла.

— Кто ты? — спросила я.

— Я — дверь. Я — глаз. Я — то, что видит вас.

— Что значит «пока»? — спросила я.

Зеркало молчало. Изображение зала тускнело. Я успела заметить, как в глубине стекла мелькнула тень — длинная, в маске, с чашей в руках. Потом всё погасло.

Я стояла перед зеркалом и чувствовала, как холодок пробегает по спине. Я запомнила: зеркало говорит только после полировки. Только обрывками. И только правду, которую я не хотела слышать.

В витрине раздался скрип.

— Она здесь, — сказал Гоша. — Она всегда здесь. Просто зеркало тонкое.

Я вытерла слезы.

— Гоша, — позвала я, подходя к двери витрины. — Что это значит?

— Она не ушла, — ответил Гоша. — Она там. На балу.

— Почему она не вернулась? — спросила я.

— Потому что не может, — Гоша замолчал на секунду. — Она отдала свое имя.

Я замерла.

— Отдала имя?

— Чтобы спасти ателье, — сказал Гоша. — Она заключила договор с Распорядителем. И теперь она — хранительница изнутри. Она держит сам бал. Не просто манекен.

Я смотрела на манекен, чувствуя, как внутри меня все переворачивается.

— И что мне делать? — спросила я.

— Бороться, — сказал Гоша. — Ты — последняя из рода Аглаи. Ты должна спасти ее. И себя.

27 октября. 23:00

Я закрывала ателье. День был долгим, выматывающим, полным странных событий и пугающих открытий. Я выключила свет в мастерской, накинула пальто и вышла на крыльцо.

На улице было холодно. Ветер дул с реки, принося с собой запах сырости и мокрых листьев.

Я уже собиралась запереть дверь, как вдруг заметила тень, отделившуюся от стены.

Это была Ася. Она стояла в нескольких шагах от крыльца, засунув руки в карманы куртки.

— Ты? — я удивилась. — Что ты здесь делаешь?

— Я знаю, кто вернул костюм, — сказала Ася. Ее голос дрожал.

Я нахмурилась.

— Кто?

Ася посмотрела куда-то мне за спину. Я обернулась.

Из тени вышел Тимур. Он стоял, опустив голову, и его лицо было бледным, как мел.

— Ася, не надо, — сказал он тихо.

— Надо, — Ася шагнула вперед. — Она должна знать.

— Что знать? — я переводила взгляд с Аси на Тимура.

— Он вернул костюм, — сказала Ася, указывая на Тимура пальцем. — Он выцарапал твое имя на пуговице.

Я замерла.

Я посмотрела на Тимура. Он молчал. Он не оправдывался. Он просто стоял и смотрел на меня. В его глазах была такая боль, что я почти пожалела его. Почти. Ветер дернул полу его пальто, и я снова уловила запах скипидара и кофе — тот самый, о котором говорила Ася. Теперь он не казался мне приятным.

— Это ты сделал? — спросила я, чувствуя, как внутри меня что-то обрывается. Мой голос прозвучал глухо, словно я говорила через толстый слой ваты.

Тимур поднял голову. Он поправил очки дрожащей рукой.

— Да, — сказал он. — Это я.

— Зачем? — вырвалось у меня. — Зачем ты это сделал? Ты же знал, что это опасно! Ты же знал, что это…

— Я хотел спасти свою сестру, — ответил Тимур. Его голос сорвался на хрип. — Я получил костюм в той же долговой схеме, что и Ася. Не крал. Мне его отдали как возврат — с условием вернуть в ателье. Я выцарапал твоё имя, потому что думал, что так смогу переписать долг и выиграть время. Я думал, что если вернуть костюм с новым именем, Распорядитель отпустит старого должника. Я не знал, что пуговица сработает так быстро.

— Ты использовал меня, — сказала я, и в моем голосе не было злости. Только пустота. — Ты подбросил мне костюм, пришел в мое ателье, играл в загадочного спасителя… А на самом деле ты просто подставил меня.

— Я не врал. Я не договаривал. Это разные вещи, — Тимур сделал шаг вперед, но я отступила. Он всё ещё сжимал блокнот, не выпуская его из рук, как щит.

— Не смешно, — отрезала я.

Ася стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу. Она смотрела на нас с Тимуром, и в ее глазах не было злорадства. Только усталость.

— Я пойду, — тихо сказала она. — Вы тут сами разберитесь.

Она развернулась и зашагала прочь, в темноту улицы. Ее разноцветные колготки мелькнули в свете уличного фонаря и растворились в ночи.

Мы остались одни. Холодный ветер трепал полы пальто Тимура и забирался мне под свитер. Я смотрела на человека, которого еще утром считала загадочным, но интересным. А теперь… теперь он был для меня чужим.

— Уходи, — сказала я. — Уходи и не возвращайся.

— Вера, — Тимур посмотрел на меня с отчаянием. — Я не могу уйти. Если я уйду, ты останешься одна. Ты не справишься.

— Я справлюсь, — я сжала кулаки. — Я всегда справлялась сама. Без твоих правил, без твоих балов и без твоих… договоров.

Я развернулась и зашла в ателье, громко хлопнув дверью. Колокольчик над входом издал жалобный, дребезжащий звук.

Я прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. На столе в мастерской лежал костюм Арлекина, и пуговица на его борту снова была горячей. Я чувствовала это даже отсюда.

Я осталась одна в темной мастерской. Но я знала, что Тимур не ушел. Он стоял на крыльце, под дождем, и смотрел на дверь ателье. У него был план. Но теперь я не должна была ему доверять. И всё же где-то под злостью и усталостью сидело трезвое, неприятное понимание: одной мне не разобраться. Мне нужны были его правила, даже если он сам их нарушал. Я поняла, что в этой игре я больше не пешка. Я — хранительница ателье. И я буду менять правила.

28 октября. 00:30

Я не могла уснуть. Лежала в постели, уставившись в потолок, и слушала, как внизу, в мастерской, тикают часы. После вчерашнего разговора с Асей и Тимуром я чувствовала себя выжатой, словно лимон, из которого выжали весь сок. Меня бросало то в жар, то в холод. Я злилась на Тимура, на его ложь, на его красивые слова, которыми он прикрывался, как щитом. Я злилась на Асю, которая втянула меня в эту историю, хотя сама же и пострадала. Но больше всего я злилась на себя. Потому что где-то в глубине души, под слоями сарказма и привычки все контролировать, я понимала: я не могу просто отмахнуться от этого. Не могу выбросить костюм, не могу забыть о пуговице, не могу сделать вид, что ничего не произошло. Потому что где-то там, за гранью мутного зеркала, была моя бабушка. И она просила меня не отдавать пуговицу.

Я встала, накинула теплый халат, сунула ноги в тапочки и вышла из спальни. В коридоре было темно. Я спустилась по лестнице, держась за перила, и вошла в мастерскую. Лунный свет, пробивавшийся сквозь витрину, отбрасывал длинные, причудливые тени на стены. Я подошла к столу, где лежал костюм Арлекина. Он был накрыт темной тканью, и я не стала ее снимать. Мне не хотелось снова видеть этот клетчатый камзол. Не хотелось снова чувствовать этот запах воска и апельсинов. Но пуговица на его борту — я знала — была теплой. Я чувствовала это даже сквозь ткань.

Я включила фонарик на телефоне и направилась к двери в подвал. Дверь в подвал всегда казалась мне тяжелее, чем была. Я отодвинула засов и толкнула её, чувствуя, как холодный воздух тянет из темноты. Ржавые петли заскрипели, и этот звук эхом разнесся по всему подвалу.