31 октября. 00:00

Я уже стояла в зале. Запах воска и апельсинов, который преследовал меня с утра двадцать шестого октября, здесь был гуще и тяжелее — словно его выварили в огромном котле вместе с пылью, старой бумагой и чем-то сладковатым, тягучим, от чего начинало першить в горле. Но я больше не тратила время на то, чтобы к нему привыкнуть. Я смотрела на Распорядителя.

Он стоял у трона. Высокий, элегантный, в тёмно-синем костюме с серебряными пуговицами и белых перчатках. Зелёное платье, в котором он был перед зеркалом, здесь уже исчезло — растворилось, как дым, и на его месте остался этот костюм, чужой и слишком аккуратный, словно сшитый на другого человека. На его лице была маска — та самая, которую я видела в ателье. Маска с моим лицом. Мои глаза, мой нос, мои губы. Только улыбка была чужой. Слишком вежливой, слишком правильной.

— Вы пришли, — сказал он. — Я ждал вас.

Я выпрямилась. Я не собиралась показывать ему, что боюсь. Я не собиралась отступать.

— Я здесь, — сказала я. — И я не боюсь.

Он склонил голову набок. Маска с моим лицом улыбнулась.

— Это хорошо, — сказал он. — Потому что страх — это единственное, что я не могу у вас забрать. Пока вы его не отдадите сами.

Он сделал шаг вперед, и я почувствовала, как от него исходит холод. Не физический, а какой-то другой, более глубокий, словно он вытягивал тепло из воздуха вокруг себя.

— Позвольте предложить вам формальность, — сказал он. — Всего лишь подпись. Всего лишь пуговица.

— Я не подписывала, — отрезала я. — И не подпишу.

— Вы взяли костюм, — сказал он. — Это и есть подпись. По договору.

— Я не знала, что это договор, — сказала я. — Я не знала, что это игра.

— Это не имеет значения, — ответил он. — Договор есть договор.

Он протянул руку. На его ладони лежала пуговица. Оловянная, с выцарапанным именем «Вера». Холодная, мёртвая. Копия. Я чувствовала, как оригинал — тот, что Тимур снял с костюма, — лежит у меня в кармане, тяжёлый, живой. Он был моим. А эта — подделкой.

— Подпишите, — сказал он. — И все закончится. Вы вернетесь домой. Ваша бабушка останется здесь. Ваша жизнь продолжится.

Я посмотрела на пуговицу. На свое имя. И я почувствовала, как внутри меня что-то сжалось.

— А если я откажусь? — спросила я.

— Тогда вы останетесь здесь, — ответил он. — Навсегда. Как она.

Он кивнул в сторону Аглаи. Я посмотрела на бабушку. На её пустые глаза. На её неподвижную фигуру. До закрытия бала Аглая не могла двигаться — правила держали её как хранительницу изнутри. Говорить она могла, но редко: каждое слово стоило ей сил.

И я поняла, что не могу этого сделать.

— Нет, — сказала я. — Я не буду подписывать.

Он опустил руку. Маска с моим лицом перестала улыбаться.

— Тогда мы продолжим, — сказал он. — По правилам.

31 октября. 00:15

Я стояла в центре зала, и вокруг меня кружились гости. Они смеялись, пили вино из бокалов, танцевали. Гости из ателье были в вывернутых масках — тех самых, которые мы шили всю ночь. Грубые швы, кривые прорези, вывернутая подкладка. И на некоторых масках уже проступали тёмные пятна — следы страха. Гости начинали чувствовать, как ткань жжёт лицо. Они ещё не понимали, что происходит, но беспокойство уже ползло по залу.

У трона, на низком столике, лежала долговая книга. Та самая, которую Распорядитель забрал в ателье, — вернее, её зеркальная копия. Я видела, как он снял её с оригинала и унёс с собой; теперь она проявилась у трона. Страницы были тёмными, словно пропитанными дымом. Рядом лежала холодная пуговица-копия. Я проверила карман: оригинал был на месте, тяжёлый.

Я не могла понять, кто из гостей живой, а кто — уже нет. Некоторые маски были прекрасны — венецианские, кожаные, перьевые. Другие были грубыми, самодельными, словно их вырезали из бумаги. Но все они скрывали лица. И за всеми ними были люди. Или то, что от них осталось.

Ко мне подошел Тимур. Он выглядел измученным. Его очки были сломаны, на щеке краснела свежая царапина. На раме зеркала в ателье осталась висеть длинная полоса от его шарфа.

— Ты как? — спросил он.

— Держусь, — ответила я. — А ты?

— Тоже, — сказал он. — Ася у зеркала. Она держит выход.

Я кивнула. Ася осталась в ателье, у зеркала. Она боялась возвращаться в зал, но она держалась. Она держала дверь.

— Гоша? — спросила я.

Тимур покачал головой.

— Он лежит, — сказал он. — Но он жив. Я думаю.

Я закрыла глаза. Я не могла думать о Гоше. Не сейчас. Если я начну думать о нем, я расклеюсь. А я не могла себе этого позволить.

Я открыла глаза и посмотрела на Распорядителя. Он стоял у трона, окруженный гостями, и что-то говорил им. Вежливо, старомодно, с поклоном в интонации.

— Нам нужно начинать, — сказала я. — Пока он не понял, что мы задумали.

— Ты уверена? — спросил Тимур. — Это опасно.

— У нас нет выбора, — ответила я.

Я вышла на середину зала. Сначала никто не обернулся. Гости скользили взглядами мимо меня, как мимо пустого места. Я всё ещё была для них почти невидимой — той, у кого забрали отражение. Тогда я сжала пуговицу в кармане. Она обожгла ладонь. Свечи в канделябрах у стены дрогнули и повернулись ко мне, словно головы. В высоких зеркалах между колоннами появилось моё отражение — сначала смутное, потом чёткое. Бал признал мой голос. Но не всё целиком. Я чувствовала: меня видят, но не до конца.

Я подняла руку. Музыка стихла. Гости обернулись. Распорядитель посмотрел на меня.

— Дамы и господа! — сказала я. — Я — Вера Сомова. Хранительница ателье. И я предлагаю вам обмен.

Гости зашептались. Распорядитель сделал шаг вперед.

— Это не по договору, — сказал он.

— Это по моему договору, — ответила я. — Я — хранительница. Я меняю правила.

Я достала из кармана пуговицу. Ту самую, оригинальную, которую Тимур снял с костюма. Она тяжело лежала в моей ладони, словно маленькое сердце.

— Вы отдаете мне свои страхи, — сказала я. — А я возвращаю вам ваши отражения. Сорвите вывернутые маски. Они покажут вам ваш страх. Отдайте его — и получите обратно своё лицо.

Гости замерли. Они смотрели на меня, и в их глазах был страх. Настоящий, живой страх. Маски на их лицах начали тлеть, и они один за другим потянулись к чаше, которая стояла у трона. Та самая чаша, о которой говорила Ася. Серебряная, с клубящимся дымом.

Чаша принимает только добровольно отданный настоящий страх. Чужой страх она не берёт. Но я, хранительница ателье, имела отдельное право ею воспользоваться — и заплатила своим.

— Это обмен, — сказала я. — По-честному. Вы отдаете то, что вас держит здесь. И уходите. А манекены проснутся, когда бал закроется. Не все сразу — но проснутся.

Распорядитель покачал головой.

— Это не по правилам, — сказал он.

— Это по моим правилам, — ответила я.

Я подошла к чаше. Мне нужно было заплатить чем-то, что не принадлежало никому, кроме меня. Я знала свой страх. Он был простой и оттого хуже всего: я боялась остаться пустым местом, которое никто не вспомнит. Не исчезнуть — а остаться тенью в собственном ателье, среди чужих лиц и чужих имён. Я не сказала это гостям. Я прошептала это чаше, одними губами:

— Я боюсь остаться пустым местом, которое никто не вспомнит.

Дым в чаше дрогнул. Потемнел. И принял. Я почувствовала, как что-то во мне натянулось и отпустило, словно лопнула слишком тугая нить. Чаша стала тяжелее — на мой страх. Теперь в ней была и моя цена.

Я подняла чашу над головой. Чаша была его. Но она приняла мой страх — настоящий, мой, добровольно отданный. А от принятого он не мог отказаться. Я хранительница ателье. Я оплатила бал. Он не мог не принять. Правила гласили: менять их можно только с согласия Распорядителя. Но оплата бала была сильнее согласия. Я заплатила — и он был обязан принять.

— Кто хочет уйти — подходите, — сказала я. — Отдайте свой страх. И заберите свое лицо.