Я сняла костюм с плечиков в примерочной. Зеркало уже не было мутным — оно снова стало обычным, отражая мое усталое лицо. Но я чувствовала на себе его взгляд. Словно кто-то невидимый смотрел на меня из глубины стекла.

Я отнесла костюм в мастерскую. Не хотела оставлять его в примерочной, рядом с этим проклятым зеркалом. Пуговица на его борту больше не казалась горячей — она была просто теплой, как и весь костюм.

Я накрыла его плотной темной тканью, словно накрывала покойника.

И случайно задела пуговицу через ткань. Металл под пальцами был тёплым, почти живым. Я отдёрнула руку, вытерла ладонь о фартук, но запах воска и апельсинов остался — тонкий, въедливый, будто кто-то провёл апельсиновой коркой по старой свече. Я открыла форточку. Не помогло. Запах словно прилип к коже.

— Завтра разберусь, — сказала я себе, хотя прекрасно понимала, что ни черта я не разберусь.

Я снова открыла журнал. Проверила страницу за двадцать шестое октября. Запись не исчезла. Наоборот, стала четче, словно чернила наконец-то высохли. А под ней, тонкой, едва заметной строкой, проступило:

«Подпись: принята».

Я провела по строке пальцем. Бумага была гладкой, без следов чернил, но буквы не исчезали. Я закрыла журнал. Потом открыла снова. Строка осталась.

Может, мне все показалось? Может, это был какой-то оптический обман? Или я просто сошла с ума от переутомления?

Я проверила телефон. Ни одного сообщения от Тимура.

— Ладно, — вздохнула я. — Завтра.

Я выключила свет в мастерской и поднялась наверх, в свою квартиру. Выпила чаю с бергамотом. Долго стояла под горячим душем, пытаясь смыть с себя это липкое чувство тревоги.

Легла в постель, но сон не шел. Я ворочалась с боку на бок, глядя в потолок.

Где-то внизу, в мастерской, старые настенные часы с маятником мерно отбивали время. Тик-так. Тик-так.

Я уже начала засыпать, как вдруг поняла, что тиканья нет.

Я замерла, прислушиваясь. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина.

Я посмотрела на свои наручные часы, лежащие на тумбочке. Они показывали 23:59. Не тридцать первого октября. Двадцать шестого. Но время было то же самое — то самое, которое Тимур назвал роковым.

И в этот момент на первом этаже раздался громкий, резкий скрип.

Это был не скрип дерева. Это был звук, с которым обычно останавливаются старые механизмы, когда ломается пружина.

Я вскочила с кровати.

В мастерской что-то упало. Что-то тяжелое.

Я выбежала из спальни и помчалась вниз по лестнице, не включая свет. Я вбежала в мастерскую и замерла на пороге.

В окно витрины светила луна. В ее призрачном свете я увидела, что маятник старых часов замер. Намертво.

Часы остановились на 23:59.

Я перевела взгляд на стол для раскроя.

Ткань, которой я накрыла костюм Арлекина, лежала на полу. Смятая. Сброшенная.

А на столе лежал костюм. Клетчатый камзол, раскинувший рукава, словно живое существо. И на левом борту, там, где полагается быть пуговице, горела она — оловянная, с выцарапанным именем «Вера». Слабым, тусклым, золотистым светом, словно внутри олова горела крошечная свеча.

Я смотрела на нее, не в силах пошевелиться. В тишине ателье раздался тихий, едва различимый шепот.

Я не знала, откуда он идет. От пуговицы? От зеркала? Или из моего собственного подсознания?

— Добро пожаловать на бал, Вера.

Шепот затих.

И в ту же секунду часы снова громко тикнули. Маятник качнулся. Стрелки сдвинулись с места. 00:00.

Я стояла в темной мастерской, глядя на светящуюся пуговицу с моим именем, и чувствовала, как внутри меня что-то сжимается. Страх? Нет. Что-то другое. Что-то холодное и острое, словно лезвие ножниц, которое только что коснулось кожи.

Я сделала шаг вперед. Потом еще один. Подошла к столу и остановилась, глядя на пуговицу.

— Кто ты? — прошептала я.

Пуговица не ответила. Она просто светилась — ровно, спокойно, словно ждала.

Я протянула руку. Медленно, словно завороженная. Коснулась пальцами теплого металла.

И в ту же секунду в моей голове снова вспыхнул запах — воск и апельсины. Густой, тяжелый, из детства. Я увидела бабушку. Её руки, перебиравшие пуговицы в жестяной коробке. Её голос, тихий и спокойный: «Не отдавай пуговицу, девочка. Никогда не отдавай».

Даже сейчас я пыталась найти объяснение — стресс, запах старой ткани, память, которая играет со мной злую шутку. Но пальцы уже сами тянулись к металлу, а внутри всё сильнее росло ощущение, что рациональные объяснения здесь больше не работают.

Я отдернула руку. Дыхание сбилось.

— Бабушка… — прошептала я.

Пуговица продолжала светиться.

В кармане фартука, который я так и не сняла, что-то ткнулось мне в бедро. Я машинально сунула руку в карман и нащупала толстую иглу. Ту самую. Я не помнила, как она там оказалась. Помнила только, что вертела её в руках, — а дальше провал. Металл был теплым. Почти горячим.

Я вытащила руку и крепко сжала край стола.

Я стояла в темной мастерской, глядя на светящуюся пуговицу с моим именем, и понимала, что моя тихая, размеренная жизнь, где все решали ножницы, нитки и сантиметровая лента, закончилась.

Кто-то начал примерку. И этот кто-то выбрал меня.

27 октября. 09:00

Я не сомкнула глаз до самого утра.

Лежала в своей постели на втором этаже, укутавшись в теплое одеяло, и слушала, как внизу, в мастерской, мерно тикают старые настенные часы. Тик-так. Тик-так. Их маятник раскачивался с методичностью метронома, отмеряя секунды моей новой, непонятной и пугающей реальности.

Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела перед собой оловянную пуговицу. Она светилась в темноте тусклым золотистым светом, и этот свет словно пульсировал в такт с моим сердцебиением. А еще я слышала этот шепот. «Добро пожаловать на бал, Вера».

Я пыталась убедить себя, что это был сон. Что я просто переутомилась, надышалась пылью, пока перебирала старые костюмы накануне, и мой мозг сыграл со мной злую шутку. Завтра — то есть, уже сегодня — я спущусь вниз, выброшу этот дурацкий костюм в мусорный бак, выцарапанную пуговицу сдам в металлолом, а Гошу… Гошу я хорошенько смажу, чтобы он больше не скрипел и не пугал меня своими фокусами.

Но когда часы пробили девять утра, и серый октябрьский свет робко заглянул в окна моей квартиры, я поняла, что ничего не изменилось. Тревога никуда не ушла. Она поселилась где-то под ребрами, свернувшись холодным, колючим клубком.

Я встала, умылась ледяной водой, выпила чашку крепкого чая с бергамотом, даже не почувствовав вкуса, и спустилась вниз.

Мастерская встретила меня привычным запахом пыли, тканей и машинного масла. Мигающая люминесцентная лампа под потолком издала сухой щелчок и загорелась ровным светом — видимо, решила сегодня меня не раздражать. Часы на стене показывали ровно девять. Маятник все так же мерно качался из стороны в сторону.

Я подошла к столу для раскроя. Ткань, которой я вечером накрыла костюм Арлекина, лежала на полу смятая. А на столе лежал костюм. Клетчатый камзол, раскинувший рукава. И на левом борту, там, где полагается быть пуговице, тускло поблескивал оловянный кружок. Она больше не светилась. Она была обычной, тусклой, оловянной. Но когда я протянула руку и коснулась её кончиками пальцев, я почувствовала, как от металла исходит жар.

Я отдёрнула руку. Потом машинально открыла журнал проката. На странице за двадцать шестое октября всё ещё стояла запись, ровная, каллиграфическая: «Арлекин. Выдан. Клиент: Вера. Дата возврата: 31.10, 23:59». А под ней, тонкой строкой, которую я вчера приняла за игру теней, темнело: «Подпись: принята». Я провела пальцем. Бумага была гладкой. Буквы не исчезали.

— Ладно, — сказала я вслух, и звук моего собственного голоса показался мне слишком громким в тишине мастерской. — Сегодня. Я во всем разберусь.

Я не стала трогать пуговицу. Пусть лежит, где лежит. Я накинула пальто, поправила коврик на крыльце и повернула ключ в замке, открывая ателье для посетителей.