Я усмехнулась.

— Проходи.

Он прошёл в мастерскую, взял иглу и начал шить. У него действительно получалось.

— Это кринж, — сказал он, глядя на вывернутые маски. — Но я в деле.

Костя сделал несколько снимков. На фото маски были пустыми. Я не стала спрашивать, что это значит.

В дверь снова позвонили. На этот раз это была Роза Львовна.

Она стояла на пороге с пучком сухой полыни.

— На всякий случай, — сказала она. — Сегодня он придёт.

— Откуда вы знаете? — спросила я.

— Я старуха, — ответила она. — Мне можно.

Она прошла в мастерскую и положила полынь на стол.

— Это вы рассказали Тимуру про пуговицу? — спросила я.

Роза Львовна посмотрела на меня. В её глазах не было раскаяния, но было что-то другое — тяжесть, которую она несла двадцать лет.

— Я, — сказала она. — И не жалею. Потому что иначе ты бы не узнала правду.

Она помолчала. Её пальцы теребили край платка.

— Я знаю, что ты злишься, — продолжила она тише. — Но я видела, как исчезла твоя бабушка. Я видела, как она уходила. И я не хотела, чтобы это повторилось с тобой. Я тогда промолчала. Двадцать лет молчала. Больше не буду.

Она помолчала, потом добавила:

— Полынь положи у зеркала. Чтобы он не слышал. Он не любит полынь. Она глушит его. Не отменяет приглашение, но даёт тишину. Несколько часов, не больше.

Я кивнула и взяла пучок. Сухие стебли пахли горько и терпко. Я положила их на полку под зеркалом в примерочной. Запах стал гуще, словно кто-то зажёг свечу.

— Спасибо, — сказала я.

Роза Львовна кивнула и вышла.

29 октября. 21:00

Мы закончили приготовления поздно вечером. «Костюм наизнанку» висел на манекене в мастерской — вывернутые маски, грубые швы, странные силуэты. Он выглядел пугающе, но правильное пугало меня меньше, чем то, что ждало впереди.

Костя ушёл первым, пообещав вернуться утром. Ася осталась в примерочной, у зеркала. Она сказала, что будет держать дверь. Тимур стоял у окна, глядя на улицу.

Я подошла к столу, где лежал костюм Арлекина. Пуговица на его борту всё ещё была тёплой. Я коснулась её пальцами. На секунду мне показалось, что она пульсирует, словно маленькое сердце.

— Тридцать первого, — прошептала я. — Всё решится тридцать первого.

Время тянулось медленно. Я смотрела на часы над дверью. 22:00. 23:00. 23:58. Стрелки ползли, словно их кто-то придерживал невидимым пальцем. В мастерской пахло полынью и пылью.

И ровно в 23:59 в дверь постучали.

Не позвонили в колокольчик. Не поскреблись. Постучали. Ровно, размеренно, словно метроном.

Я замерла. Тимур обернулся. Ася выглянула из примерочной.

Стук повторился. Тик. Так. Тик. Так. Словно тиканье часов.

Я подошла к двери и посмотрела в глазок.

На крыльце стояла фигура. Высокая, в тёмном пальто. Лица не было видно — только маска. И в руке она держала что-то маленькое, светлое.

Фигура не двигалась. Она просто стояла и смотрела прямо на дверь. И стучала. Ровно, размеренно, словно отсчитывая секунды.

— Не открывай, — прошептал Тимур.

— Я и не собиралась, — ответила я.

Стук прекратился. На секунду стало тихо. А потом я услышала, как что-то скользнуло по дереву. Словно карточку просунули под дверь.

Я подождала ещё минуту. Потом наклонилась и подняла с пола визитку. Маленькую, тиснёную, с крошечными часами в углу. На обороте — каллиграфическим почерком: «31.10. 23:59. Не опаздывайте».

Часы на визитке шли. Они тикали громче, чем должны были. Громче, чем звук шагов по мокрому асфальту. Громче, чем ветер в проводах.

Я сжала визитку в руке. Картон был тёплым, как ладонь. Как пуговица.

— Он ушёл, — сказал Гоша из витрины. — Но он вернётся.

Я обернулась. Манекен смотрел на меня своими пустыми деревянными глазами.

— Тридцатого он придёт в твоём лице, — сказал Гоша. — Не путай.

Я замерла.

— Что это значит? — спросила я.

Гоша молчал. Слишком долго.

— Что это значит, Гоша? — повторила я, повышая голос.

— Я сказал, — проскрипел он. — Не путай.

Я посмотрела на визитку. Часы на ней тикали. 23:59. 23:59. 23:59.

Я не понимала, что он имеет в виду. Но что-то в его голосе — что-то древнее, скрипучее, бесконечно усталое — заставило меня похолодеть.

Тимур подошёл ко мне и положил руку на плечо.

— Вера, — сказал он тихо. — Что бы он ни имел в виду, мы справимся.

Я кивнула. Но внутри меня всё сжалось в тугой комок. Я не понимала, что значит «придёт в твоём лице». И это пугало меня больше, чем всё остальное. Я не стала отстраняться от его руки, но и не поверила ему. Просто кивнула — потому что других вариантов у меня не было.

Я заперла дверь на все замки. Проверила окна. Полынь под зеркалом пахла горько и терпко. Костюм Арлекина лежал на столе, и пуговица на его борту всё ещё была тёплой.

Я поднялась наверх, в свою квартиру. Выпила чаю с бергамотом. Долго стояла под горячим душем, пытаясь смыть с себя это липкое чувство тревоги.

Легла в постель, но сон не шёл. Я ворочалась с боку на бок, глядя в потолок. На тумбочке лежала визитка. Я чувствовала её тиканье даже сквозь сон. Или мне это только казалось.

Где-то внизу, в мастерской, старые настенные часы с маятником мерно отбивали время. Тик-так. Тик-так.

А на визитке часы шли. И они шли быстрее. Я была уверена.

Тридцать первого всё решится. И я должна быть готова.

30 октября. 09:00

Утро тридцатого октября началось с запаха тыквенного супа. Я стояла на кухне, помешивая в кастрюле густое оранжевое варево, и смотрела, как за окном медленно светает. Дождь прекратился, но небо было затянуто тяжелыми серыми тучами, и казалось, что солнце сегодня так и не проснется. Я готовила суп по бабушкиному рецепту. Тыква, сливки, мускатный орех, немного имбиря. Аглая всегда говорила, что в Хэллоуин нужно есть оранжевое — чтобы отпугнуть злых духов. Я не верила в злых духов, но привычка осталась. К вечеру в ателье должны были прийти гости. Это была моя идея. Точнее, идея Аси. Она сказала, что если Распорядитель придет, он придет не один. Он придет с гостями. И эти гости должны быть нашими. — Мы устроим примерку, — сказала она вчера вечером, когда мы сидели в мастерской. — Настоящую хэллоуинскую примерку. С костюмами, масками, музыкой. Пусть думает, что мы просто празднуем. — А если он поймет? — спросила я. — Поймет, — ответила Ася. — Но это его не остановит. Он любит правила. А примерка — это приглашение. Если он придет на примерку, он будет думать, что мы его пригласили. Я посмотрела на Тимура. Он кивнул. — Это может сработать, — сказал он. — Если мы сможем вывернуть маски до того, как он войдет. — А если не сможем? — спросила я. — Тогда мы проиграем, — ответил Тимур. Я вздохнула и вернулась к супу. К девяти утра в мастерской уже вовсю кипела работа. Костя, который пришел ни свет ни заря, развешивал гирлянды из бумажных тыкв. Ася расставляла на столе свечи в подсвечниках. Тимур раскладывал маски — те самые, вывернутые, которые мы шили всю ночь. Я вышла из кухни с кастрюлей супа и поставила ее на стол. — Гости придут к шести, — сказала я. — У нас есть время до вечера. — Время есть, — согласилась Ася. — Но его мало. Она подошла к зеркалу в примерочной и заглянула в него. — Оно мутное, — сказала она. — Он уже смотрит. Я подошла к ней. Зеркало действительно было мутным. Словно кто-то подышал на стекло и не стер. — Пусть смотрит, — сказала я. — Мы его не боимся. Ася посмотрела на меня. В ее глазах была тревога. — Ты не боишься? — спросила она. — Боюсь, — призналась я. — Но я не собираюсь ему это показывать. 30 октября. 10:00 Костя сидел на полу в мастерской, держа в руках свой телефон. Он фотографировал зеркало в примерочной. — Что ты делаешь? — спросила я, подходя к нему. — Хочу проверить, — сказал он. — Ася сказала, что на фото бал виден. Я нахмурилась. — Ты уверен, что хочешь это видеть? — Нет, — ответил Костя. — Но я хочу помочь. Он нажал на кнопку. Вспышка озарила комнату. Костя уставился на экран. Его лицо побледнело. Руки задрожали. — Что там? — спросила я. Он молчал. Он просто смотрел на экран, и в его глазах был ужас. — Костя, — я подошла ближе. — Что ты видишь? Он медленно поднял на меня глаза. — Это кринж, — сказал он тихо. — Это реально кринж. Я взяла у него телефон. На экране было изображение зеркала. Но вместо отражения мастерской — зал. Огромный, величественный зал со свечами, колоннами и танцующими фигурами. Я видела их. Я видела манекенов. Они танцевали. И среди них была женщина в темно-зеленом платье. — Это Аглая? — спросил Костя. — Да, — ответила я. — Это она. Я отдала ему телефон. — Удали, — сказала я. — Не могу, — Костя покачал головой. — Оно само. Он попытался удалить фотографию, но она не удалялась. Она оставалась на экране, словно приклеенная. — Это кринж, — повторил Костя. — Что нам делать? — Ничего, — сказала я. — Мы продолжаем готовиться. Я отошла от него и направилась в примерочную. Мне нужно было поговорить с зеркалом. 30 октября. 12:00 Я стояла перед зеркалом с флаконом серебряной полироли и тряпкой. Полынь, которую я положила вчера под зеркало, всё ещё лежала на полке — сухие стебли пахли горько и терпко. Я знала: пока она здесь, Распорядитель не слышит. Он не может подслушать через стекло. Это давало нам несколько часов тишины. Но мне нужно было поговорить с бабушкой. Я убрала полынь на минуту — только чтобы зеркало ожило. Потом верну. Я нанесла полироль на стекло и начала протирать его круговыми движениями. — Ну давай, — пробормотала я. — Поговори со мной. Зеркало начало светиться. Изображение зала стало четким, ярким. Я видела колонны, свечи, паркет. И танцующих. Среди манекенов я увидела Алису. Она была в костюме Арлекина, ее темные волосы были распущены, а на лице застыла маска. Но я узнала ее. И рядом с ней стояла Аглая. Она выглядела точно так же, как на фотографии. Строгая, с темными волосами, собранными в пучок. Но платье на ней было другое. Не то тёмно-зелёное, которое висело у меня в мастерской как образец. Это было старинное платье, с длинными рукавами и высоким воротом, тяжёлое, из плотного бархата. Похожее по цвету, но совсем другое. Словно два платья были сшиты из одной ткани, но в разные века. Я прижала ладонь к стеклу. — Бабушка! — крикнула я. — Я здесь! Аглая подняла голову. Она посмотрела прямо на меня. И я увидела, что она меня видит. — Девочка, — сказала она. Ее голос был тихим, но я его слышала. — Он придет в твоем лице. — Кто? — спросила я. — Распорядитель, — ответила Аглая. — Сегодня вечером. Он придет в твоем лице. Не путай. — Как не путать? — спросила я. — Смотри на руки, — сказала Аглая. — У него перчатки. Ты — без. Я посмотрела на свои руки. Они были без перчаток. — Спасибо, — сказала я. Зеркало снова помутнело. Изображение зала исчезло. Я вернула полынь на полку. Запах стал гуще. Зеркало погасло окончательно. Теперь он не услышит. Не увидит. Не подслушает. Но приглашение уже было принято — пуговица была подписью. И никакая полынь не могла это отменить. 30 октября. 18:00 Гости начали собираться к шести. Это были мои постоянные клиенты. Пожилая дама, которая каждый год заказывала костюм ведьмы. Молодая пара, которая хотела быть вампирами. Парень, который всегда брал костюм призрака. Они входили в ателье, улыбались, восхищались украшениями. — Вера, какая красота! — сказала пожилая дама, оглядываясь по сторонам. — Ты превзошла себя! — Спасибо, — ответила я, стараясь улыбаться. — Проходите, угощайтесь. На столе лежали маски — те самые, вывернутые. Я шила их всю ночь. Они выглядели странно: грубые швы, вывернутые подкладки, кривые прорези для глаз. — Это новая коллекция, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Примерьте, но сразу предупреждаю: маски непривычные. Может быть странно. Может быть даже больно. Если станет нехорошо — снимайте. Сразу. Не терпите. Я на секунду замялась. Это были мои клиенты. Не подопытные. Не материал для плана. Я знала больше, чем сказала. Но отступать было некуда. Ася молча подтолкнула маски к гостям. Её лицо было непроницаемым, но я видела, как она закусила губу. Пожилая дама первой взяла маску. Она надела её и замерла. Потом вскрикнула и сорвала. — Там... там что-то! — прошептала она. — Я видела... я видела себя. Маленькую. В темноте. Молодая пара надела маски одновременно. Парень засмеялся, но девушка вдруг побледнела и отшатнулась. — Оно жжёт, — сказала она. — Оно жжёт лицо! Она сорвала маску. На её щеке остался красный след. Костя снимал всё на камеру. На экране гости были без лиц — только маски и пустота. Ася наклонилась ко мне и прошептала: — Правила ты уже знаешь. Повторять не буду. Я посмотрела на пожилую даму. Она снова надела маску — медленно, словно во сне. Её глаза за стеклянными прорезями стали пустыми и спокойными. Она сделала шаг к примерочной, к зеркалу, и остановилась, словно наткнувшись на невидимую черту. Ася тут же встала между ней и дверью. — Рано, — тихо сказала Ася. — Ещё рано. Мне стало стыдно. Я смотрела на пожилую даму, на молодую пару, на парня в костюме призрака, который уже примерял вывернутую маску и тихо моргал за прорезями, и понимала: я использовала их. Пусть не силой, пусть предупредила, пусть они сами согласились надеть — но я знала больше, чем сказала. Я привела их туда, где маски жгут правдой, и назвала это примеркой. У меня внутри всё сжалось. Я отогнала это чувство. Потом. Всё потом. Сначала — дожить до полуночи. Я старалась не смотреть на зеркало. Я знала, что оно там. И оно смотрит на меня. Ася стояла рядом со мной. Она была бледной, но держалась. — Он близко, — прошептала она. — Знаю, — ответила я. Костя ходил по мастерской с телефоном и снимал все на камеру. — Это кринж, — сказал он, подходя ко мне. — Гости без лиц. Я посмотрела на его телефон. На экране были гости. Они улыбались, смеялись, но их лиц не было. Вместо лиц — пустота. — Не снимай больше, — сказала я. — Я не могу, — ответил Костя. — Оно само. Я выхватила у него телефон и выключила камеру. — Хватит, — сказала я. — Иди, помоги Асе. Костя кивнул и отошел. В семь Костя ушёл, сославшись на ночную съёмку. В мастерской раздался скрип. Гоша, стоящий на подиуме, повернул голову. — Он близко, — проскрежетал он. Я подошла к нему. — Где? — спросила я. — У порога, — ответил Гоша. — Он ждет. Я посмотрела на дверь. За стеклом витрины было темно. Но я чувствовала его. 30 октября. 20:00 Он пришел ровно в восемь. Дверь открылась, и в мастерскую вошел высокий мужчина. На нем было темно-зеленое платье — то самое, что висело в мастерской как образец. Я шила его для себя прошлой осенью, но так и не надела. Оно сидело на нем так, словно было сшито по его меркам. И на лице у него была маска. Маска с моим лицом. Я замерла. Гости обернулись. Они смотрели на него и улыбались. — Вера! — сказала пожилая дама. — Какое красивое платье! Я посмотрела на себя. На мне был фартук и темный свитер. Я не была в платье. И тут я заметила: манекен в углу мастерской, на котором висело это платье, стоял голый. Пустой. Ткань исчезла с него, пока все смотрели на зеркало. Словно он забрал его — тихо, незаметно, как берут чужое. Или словно это была магия — та самая, которая позволяла ему носить чужое лицо, как свое. Я не видела, как он это сделал. Просто в какой-то момент платье оказалось на нём, а манекен остался голым. Словно ткань перетекла с одного тела на другое. Он улыбнулся. — Позвольте присоединиться, — сказал он. — Вы меня пригласили. Примерка — это приглашение. Я хотела закричать. Я хотела сказать, что не приглашала его. Но я знала, что это бесполезно. Он вошел. И в ту же секунду я почувствовала, как что-то изменилось. Я посмотрела на зеркало. В нем отражалась мастерская. И гости. И Распорядитель. Но меня в зеркале не было. Я посмотрела на свои руки. Они были. Я видела их. Но в зеркале их не было. Я потеряла отражение. Сначала я не поняла, что это значит. Гости смотрели сквозь меня. Потом я заметила: в зеркале витрины и в зеркале примерочной моё отражение появлялось, но смутно, словно сквозь дымку. Чем ближе я подходила к зеркалу примерочной, тем чётче оно становилось. И чем ближе я подходила к костюму Арлекина, лежавшему в мастерской, тем сильнее чувствовала тепло оригинала — пуговица всё ещё была пришита к левому борту камзола. Она тянула меня обратно. Медленно. По капле. — Вера! — позвал кто-то из гостей. — Идите сюда! Я обернулась. Гости смотрели на Распорядителя. Они называли его Верой. — Вера, вы сегодня прекрасны! — сказала пожилая дама. — Спасибо, — ответил Распорядитель моим голосом. Я замерла. — Я здесь! — крикнула я. — Я здесь! Никто не обернулся. Никто не услышал. Я поняла: меня видят не до конца. Голос ещё не вернулся. Но зеркала уже знали, что я здесь. Этого было мало. Но это было начало. Я шагнула к пожилой даме и протянула руку, чтобы коснуться её плеча. Мои пальцы прошли сквозь ткань. Не встретили сопротивления. Просто прошли — как сквозь дым. Дама даже не вздрогнула. Она смотрела на Распорядителя и улыбалась. Я отдернула руку. Холод пробежал по пальцам, словно я опустила их в ледяную воду. Я попробовала снова — коснуться стола, стены. Стол был твёрдым. Стена была твёрдой. А люди — нет. Для них меня не было. Гости были под магией масок. Они видели не людей, а роли. И сейчас роль Веры играл тот, кто стоял в моём платье и с моим лицом. Они не замечали подмены. Для них всё было правильно. И тут Распорядитель — тот, что стоял в центре в моём платье и с моим лицом, — медленно повернул голову. Его маска смотрела прямо на меня. Он улыбнулся — вежливо, почти сочувственно, словно извиняясь за неудобство. И снова отвернулся. Он знал, что я здесь. И не считал меня угрозой. Я посмотрела на Асю. Она смотрела на меня. Она меня видела. — Вера, — прошептала она. — Держись. Я поймала взгляд Аси. Она едва заметно покачала головой. Не сейчас. Если мы сорвём его игру, он заберёт нас всех. Мы должны играть по правилам. До полуночи. Я посмотрела на Тимура. Он тоже смотрел на меня. Они видят меня, потому что сами уже стоят по ту сторону стекла. Тимур потерял отражение десять лет назад. Ася — год. А я — только что. Теперь мы все — как манекены. Только живые. Тимур подошёл ко мне, взял за руку. Его пальцы были холодными, но в них было что-то живое, тёплое, чего я не ожидала. — Я вижу тебя, — сказал он. — Держись. Я не выдержала и на секунду прижалась лбом к его плечу. Ткань пальто пахла краской и дождём. Он не отстранился. Только сжал мою руку крепче. А потом я выпрямилась. Не время. Я не собиралась признаваться в этом даже себе. Но где-то между страхом и злостью сидела простая, неудобная правда: если бы не Тимур, я бы уже сдалась. Не из-за его правил — из-за того, что он стоял рядом и не отводил взгляда. Я ненавидела это чувство. Оно мешало злиться. Но оно держало меня на ногах лучше, чем любой засов. — Не смотри на меня так, — сказала я тихо. — Я ещё не простила. Он не улыбнулся. Только кивнул, и в этом кивке было больше, чем в любых словах: понял. И остался. Распорядитель стоял в центре мастерской, окруженный гостями. Он улыбался, кланялся, говорил вежливые слова. — Позвольте предложить вам формальность, — сказал он. — Всего лишь подпись. Я похолодела. Он достал из кармана пуговицу. Я узнала ее. Оловянная, с выцарапанным именем «Вера». Точно такая же, как та, что была пришита к борту камзола Арлекина. Но моя пуговица всё ещё была на костюме, в мастерской. Я чувствовала её тепло даже отсюда, из мастерской. А эта — в его руке — была холодной. Мёртвой. Подделкой. — Вера, — сказал он, глядя на меня. — Вы не против? Я хотела закричать. Но голос не слушался. Он провёл рукой над столом, и на нём проявилась зеркальная копия долговой книги — тонкая, дымная, с тёмными страницами, похожими на закопчённое стекло. Он подошёл к столу, где теперь лежала не оригинал — оригинал был заперт в подвале, за засовом, и я почему-то знала это так же твёрдо, как собственное имя, — а эта копия. Он положил холодную пуговицу на копию. Потом провёл ладонью над страницей, и с неё поднялась ещё одна дымная тень — тонкая, зеркальная, похожая на отражение в тёмном стекле. Он сложил эту тень и убрал в карман вместе с холодной пуговицей. Потом он взял со стола саму копию — тонкую, дымную книгу — и тоже убрал её в карман. Часть записи на её странице потемнела, словно долг уже переписали. На столе остался только слабый запах гари, который быстро выветрился. Копия исчезла с оригинала в подвале. Теперь она проявится у трона в зале. — Подпишите, — сказал он. — И все закончится. Я не поняла, зачем ему вторая подпись. Первая уже была принята. Потом до меня дошло: ему нужна не вторая подпись. Ему нужно подтверждение, что первая настоящая. Копия. Или замена. Он хотел, чтобы я сама переписала договор на него. Я смотрела на пуговицу. На свое имя. И я поняла, что не могу этого сделать. 30 октября. 23:00 Гости не ушли домой. Они ушли в зеркало. Я видела, как они по одному подходили к примерочной, словно их тянуло туда. Ася держала дверь с нашей стороны, не пуская их раньше времени. Но когда Распорядитель кивнул, она отступила. Гости, сорвавшие маски раньше, снова надели их, когда Распорядитель поднял руку. Ткань легла на лица без страха, словно повинуясь жесту. Гости в масках проходили сквозь стекло — медленно, торжественно, как на настоящий бал. Распорядитель открыл бал для приглашённых раньше срока. Так он мог. Но хранительница входит по своему праву — в первую минуту тридцать первого. Это разные двери, и открываются они по-разному. За зеркалом их фигуры выпрямлялись, и я видела, как они становятся частью танцующих. Они не замечали, что настоящая Вера исчезла. Они думали, что Вера — это Распорядитель. Распорядитель последним подошёл к зеркалу. Зелёное платье на мгновение обвисло на нём, словно чужая кожа, и растворилось в воздухе. На его месте оказался тёмно-синий костюм с серебряными пуговицами. Он даже не обернулся. Просто шагнул в стекло и исчез в глубине зала. Я стояла в примерочной, глядя на зеркало. Оно было мутным. В нем не было моего отражения. Тимур стоял рядом. Ася была у зеркала — она держала выход с нашей стороны. Она не могла войти в зал. Если дверь закроется, мы останемся там навсегда. Кто-то должен был держать её с этой стороны. — Что нам делать? — спросил Тимур. — Я не знаю, — ответила я. В мастерской раздался скрип. Я обернулась. Гоша сходил с подиума. Его деревянные ноги скрипели так, словно вот-вот треснут. Суставы трещали, дерево стонало, и каждый шаг отдавался в тишине ателье, как удар молотка. Он держался за стены, за край стола, за стеллажи — его длинные деревянные пальцы царапали краску, оставляя тонкие борозды. Казалось, он вот-вот упадет. Но он не падал. Он шел. — Гоша! — крикнула я. — Что ты делаешь? — Я иду к зеркалу, — сказал он. — Ты не можешь, — сказала я. — Ты не можешь выйти за порог. — Я не выхожу за порог, — ответил Гоша. — Я иду к зеркалу. Он дошел до примерочной и остановился перед зеркалом. Его деревянное тело дрожало. На шее все еще был повязан бабушкин шарф с помпонами. — Я не могу выйти, — сказал он. — Но дверь подержу. Я посмотрела на него. На его пустые деревянные глаза. На его руку, которая медленно поднималась. — Гоша, — прошептала я. — Ты не должен. — Я должен, — ответил он. — Я обещал Аглае. И тебе. И в этот момент я поняла. Пуговица. Оригинальная пуговица всё ещё была пришита к борту камзола. А мне нужна была она с собой. Там, за зеркалом. В зале. Я бросилась в мастерскую, к столу, где лежал костюм Арлекина. Пуговица тускло поблескивала на левом борту. Я потянула ее. Нить не поддалась. Я дернула сильнее. Бесполезно. Она была пришита намертво — как и в тот первый день. — Тимур! — крикнула я. — Иди сюда. Он уже был в дверях мастерской. Подошёл к столу. Посмотрел на меня. Потом на пуговицу. Потом снова на меня. — Ты можешь ее снять, — сказала я. — Я не могу, — сказал он. — Можешь, — сказала я. — Гоша сказал. Только другой человек. Или Распорядитель. Ты — другой человек. И ты уже связан долгом. Гоша говорил, что такому нить поддастся. Но это будет стоить тебе части себя. И страх всё равно надо назвать. Вслух или про себя. Тимур молчал. Я видела, как дрожат его руки. — Если ты снимешь ее, — сказала я, — ты возьмешь на себя часть долга. Или разделишь его. Я не знаю, что именно. Но я не могу идти туда без нее. — Я знаю, — сказал он тихо. Он подошел ко мне. Близко. Так близко, что я слышала, как он дышит. Он взялся за пуговицу. Его пальцы были холодными. Он потянул. Нить натянулась. Я услышала, как она трещит — тонко, жалобно, словно рвется что-то живое. Тимур замер. — Вера, — сказал он. — Если я это сделаю, я не смогу вернуться в город. Ты понимаешь? — Понимаю, — сказала я. Он посмотрел на меня. Долго. А потом дернул. Он не сказал вслух. Но я увидела, как шевелятся его губы. Одно слово. Или два. Я не разобрала. Но нить поддалась. Значит, он назвал. Про себя. Этого хватило. Нить лопнула. Пуговица осталась у него в руке. Тёплая, почти горячая. Он посмотрел на нее, потом на меня. И вложил ее мне в ладонь. — Держи, — сказал он. — И не отдавай. Я сжала пуговицу. Она обожгла мне пальцы. Но я не отдернула руку. — Спасибо, — сказала я. Тимур кивнул. Он выглядел так, словно отдал часть себя. Может, так и было. Я не стала спрашивать, что именно он потерял. Я просто взяла пуговицу. С пуговицей в кулаке я вернулась в примерочную. Тимур — за мной. Гоша стоял у зеркала, держась за раму. — Маска — пропуск для гостей, — сказала я, глядя на зеркало. — Мне она не нужна. Я хранительница ателье, и у меня оригинальная пуговица. Гости входят по маске. Я — по подписи. Гоша поднял руку и коснулся зеркала. Зеркало вспыхнуло. Изображение зала стало ярким, четким. Я видела свечи, колонны, танцующих. И я увидела Распорядителя. Он стоял у трона и смотрел на меня. — Полночь, — сказал Гоша. — Иди. Я посмотрела на него. — Гоша, — прошептала я. — Ты не должен. — Я должен, — ответил он. — Я обещал Аглае. И тебе. Он толкнул зеркало. Оно открылось. Я увидела зал. Я увидела манекенов. Я увидела Алису и Аглаю. 30 октября. 23:58 Гости входят по приглашению Распорядителя с 23:00 тридцатого. Хранительница ателье входит по своему праву в первую минуту тридцать первого. Срок возврата костюма — 23:59 тридцать первого. Я сделала шаг к порогу. Остановилась. Полночь ещё не пробила. Я чувствовала это каждой клеткой — время ещё не перевернулось, дверь была открыта, но вход не был разрешён. Пуговица в моей руке была тёплой. Живой. Я стояла на самом краю, глядя в зал, и ждала. Гоша держал зеркало. Его деревянные руки дрожали. Суставы трещали. Он не падал. Он держался. — Ещё немного, — прошептал он. — Дождись. Я ждала. Сердце колотилось где-то в горле. За моей спиной Тимур стоял неподвижно, и я чувствовала его взгляд — как опору. Ася держалась у двери, не отпуская раму. 30 октября. 23:59 Часы начали бить. Первый удар прозвучал глухо, словно из-под воды. Потом второй. Третий. Маятник в мастерской качнулся и замер на мгновение, будто сам слушал. — Сейчас, — выдохнул Гоша. 31 октября. 00:00 Последний удар полночи совпал с треском дерева. Ноги Гоши подкосились. Он упал. Его тело рухнуло на пол с глухим, тяжёлым стуком. Рама зеркала треснула, и осколок чиркнул Тимура по щеке. Очки на его переносице хрустнули, одно стекло пошло паутиной. Шарф зацепился за край рамы и порвался — длинная полоса ткани осталась висеть на дереве, как оторванный лоскут. Тимур сорвал с шеи остатки, скомкал и сунул в карман пальто. Я обернулась. — Гоша! — Иди, — прошептал он. — Полночь. Иди. Я посмотрела на Тимура. На его щеке выступила кровь, очки съехали, шея была открыта. Он вытер щёку рукавом и кивнул. — Иди, — сказал он. — Я за тобой. Ася осталась у двери, держа раму обеими руками. Её лицо было бледным, но она не отступала. Я кивнула и шагнула в зеркало. Тимур молча натянул вывернутую маску — ту, что мы сшили для него, — и шагнул следом. Я услышала, как стекло за моей спиной рвануло, словно сквозняк, и его шаги зазвучали уже по паркету — глухо, рядом. Я стояла в зале. Вокруг меня были свечи, колонны, паркет. И манекены. Они смотрели на меня. Они ждали. Я сделала шаг вперед. Пуговица в моей руке была теплой. Я чувствовала ее каждым пальцем. Я посмотрела на Распорядителя. Он стоял у трона. В маске. С моим лицом. В тёмно-синем костюме с серебряными пуговицами. На его руках были перчатки. Я посмотрела на свои руки. Они были без перчаток. В одной из них лежала пуговица. Он ещё не говорил ни слова. Он просто смотрел. И ждал. За моей спиной, в ателье, Гоша лежал на полу. Его деревянные суставы больше не скрипели. Он сделал то, что обещал. Он подержал дверь. Ася держала её с другой стороны — пока могла. Я стояла в зале, среди свечей и масок, и понимала, что дверь открылась раньше срока. Дедлайн был тридцать первого, в двадцать три пятьдесят девять. Но я вошла в первую минуту тридцать первого — почти за сутки до срока. Я не стала ждать. И бал начался для меня раньше, чем для всех остальных.