— Понял, — сказал он.

— Тогда объясни коротко, — сказала я. — Что за обмен страхами?

Тимур выдохнул.

— Правила ты уже слышала. Чаша, страх, обмен. Повторять не буду.

— И как это сделать? — спросила я.

— Маски, — сказал Тимур. — Вывернутые маски. Они показывают не роль, а правду. Если человек врёт себе — маска начинает жечь лицо. На балу это сработает.

Я кивнула. Внутри всё сжалось, но отступать было некуда.

29 октября. 12:00

Я сидела на кухне, пила холодный чай и смотрела в окно. На улице шёл дождь. Мелкий, противный, октябрьский.

В дверь позвонили. Я нехотя встала и пошла открывать.

На пороге стояла Ася. Она была мокрой, продрогшей, но в её глазах горел огонь.

— Можно? — спросила она.

Я отступила в сторону.

— Проходи.

Она вошла, сняла куртку и повесила её на крючок. Потом прошла на кухню и села за стол. Её пальцы теребили наушники — крутили их, вертели, сжимали так, что пластик тихо трещал. Она даже не смотрела в сторону зеркала в прихожей. Словно оно могло её укусить.

— Я хочу рассказать тебе свою историю, — сказала она. — Всю. Без утайки.

Я села напротив.

— Я уже слышала про онлайн-прокат, — сказала я. — Про то, как ты не вернула костюм вовремя. И про отражение.

Ася кивнула.

— Да. Но я не сказала тебе главного. То, что я рассказала про прокат, было правдой. Но не всей. Онлайн-прокат был. Просрочка была. Только залог взяли не за просрочку. Я сбежала с бала. И отражение я отдала сама, чтобы не остаться там навсегда. Я была почти невестой. Порядок был такой: я надела костюм, пришла на бал, он выбрал меня, я сбежала, отдала отражение, а костюм вернула через прокат на следующее утро. Меня не заставляли. Я сама предложила. Он сказал: или остаёшься невестой, или отдаёшь отражение и уходишь. Я выбрала отражение. Это была моя сделка. Не думай, что он просто взял. Я отдала.

— Чьей? — я не поверила своим ушам.

— Распорядителя, — уточнила Ася. — Он выбрал меня. Год назад. Я должна была стать его невестой. Хранительницей его порога. Не того, что у Гоши, — другого, между залом и миром. Он хотел, чтобы я осталась с ним. Навсегда.

Она помолчала, глядя в стол. Пластик наушников треснул у неё в руках — тихо, словно скорлупа ореха. Она даже не заметила.

— Я сбежала. Отдала отражение, чтобы спастись. Но это не сработало. Он всё равно меня нашёл. И теперь я здесь.

— Почему ты вернулась? — спросила я.

— Потому что ты — первая, кто меня видит, — сказала Ася. — И потому что я не хочу, чтобы ты стала следующей.

Она помолчала.

— Это связано с моим залогом, — добавила она тише. — Я расскажу позже. Если доживём.

— Он не берёт то, что предложено не по правилам, — сказала она. — Но он берёт страхи. У него есть чаша. Не метафора. Если назвать свой страх вслух и не соврать, чаша принимает. Это его валюта. Он коллекционирует страхи. Это единственное, что ещё делает бал живым. И запомни: чаша принимает только добровольно отданный настоящий страх. Чужой страх не принимается. Хранительница ателье имеет отдельное право использовать чашу — но платит своим страхом. Не чужим. Страхи гостей идут на оплату бала и обмена, а не автоматически на долг хранительницы.

— И что это значит? — спросила я.

— Это значит, что мы можем обменять твой долг на страх, — сказала Ася. — Но не на чужой. На свой. И маски должны быть вывернуты. Тогда гость видит свой страх, а не чужое лицо. Если врёт себе — маска жжёт. Если говорит правду — чаша принимает. И ещё: страхи гостей идут на оплату бала и обмена, а не автоматически на твой долг. Это важно. Не путай.

— Я не знаю, чего боюсь, — сказала я. — Пока не знаю.

Ася кивнула.

— Узнаешь. До полуночи тридцать первого — узнаешь.

Я не стала отвечать. Потому что где-то под злостью и усталостью сидело слово, которое я не хотела произносить. Пустое место. Я боялась остаться пустым местом. Не исчезнуть — а остаться тенью в собственном ателье. Я отогнала это. Потом. Всё потом.

Она встала.

— Подумай об этом, — сказала она. — У нас есть время до полуночи тридцать первого октября.

Она вышла. Я не ответила. Но в ту ночь, лёжа в постели, я впервые спросила себя: чего я боюсь? Ответ пришёл не сразу. И он мне не понравился.

29 октября. 15:00

Мы собрались в примерочной. Я, Тимур и Ася. Гоша стоял рядом, держась за стену. Снова, как и вчера в подвале, он сошёл с подиума и пришёл сюда. Его деревянные суставы скрипели так, что казалось, он вот-вот рассыплется, но он стоял.

Зеркало было мутным. Я провела по стеклу тряпкой с полиролью — только после этого оно отозвалось.

— Мы не отдаём имя, — сказала я, глядя на своё отражение. — Мы меняем правила. Обмен страхами.

— Как? — спросил Тимур.

— Обмен страхами, — ответила я. — Гости отдают страхи, забирают отражения. Он не сможет отказаться — таково его правило. И вывернутые маски. Они покажут правду.

— Это опасно, — сказал Тимур. — Он может не принять.

— Примет, — сказала я. — Потому что он одинок. И потому что он хочет, чтобы кто-то назвал его по имени.

Зеркало пошло рябью.

— Хозяйка, план? Или так, наугад? — раздался голос.

Я вздрогнула. Голос был рифмованным, странным.

— Кто это? — спросила Ася.

— Зеркало, — ответила я. — Оно говорит. Только после полировки. И только обрывками.

— Полироль, — сказало зеркало. — Серебро. План? Или так, наугад? Бал не любит наград.

— Мы не отдаём имя, — повторила я. — Мы меняем правила. Обмен страхами.

— Это безумие, — сказал Тимур.

— Это единственный способ, — отрезала я.

Гоша скрипнул.

— Ты уверена? — спросил он.

— Нет, — сказала я. — Но это лучше, чем пуговица.

Тимур посмотрел на меня.

— Я помогу, — сказал он. — Чем смогу.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда слушай.

Я помолчала, собираясь с духом.

— Если план не сработает, — сказала я, — я останусь на балу навсегда. Как Аглая. Как Алиса. Как все они.

Тимур хотел что-то сказать, но я покачала головой.

— Я знаю, — сказала я. — Но выбора нет.

29 октября. 18:00

Мы готовили «костюм наизнанку».

Это была идея Аси. Она сказала, что если вывернуть маски, они показывают не роль, а правду о человеке. Это больно, но честно. И это может сработать.

Мы сидели в мастерской. Я шила, Тимур рисовал эскизы, Ася помогала.

— Главное — не врать себе, — сказала Ася, глядя на вывернутую маску. — Если человек врёт себе, маска начинает жечь лицо. На балу это будет видно всем. Гость увидит свой страх и не сможет сделать вид, что его нет. Тогда ты сможешь начать обмен.

— А если он не захочет? — спросила я.

— Тогда чаша не примет, — ответила Ася. — Но он не сможет отказаться. Это его природа.

За другого можно отдать только свой настоящий страх. Чаша принимает его, но цена — часть отражения отдающего. Такой обмен возвращает человека, за которого отдан страх, и не закрывает долг хранительницы.

Потом она добавила то, о чём я не подумала:

— Кто надел вывернутую маску и не сорвал её до конца, того бал считает гостем. Маска — пропуск. Сорвёшь — останешься собой. Не сорвёшь — станешь гостем. Через зеркало можно передать маску тому, кто уже связан долгом. Он наденет и не сорвёт — и окажется в зале. Поэтому мы сделаем несколько: для тебя, для Тимура, для меня. И для тех, кто согласится помочь. И ещё: хранительница ателье может войти и без маски — по оригинальной пуговице. Это отдельное право, не гостевое. Но только если пуговица при тебе, а не копия. Так что без пуговицы не ходи.

Я посмотрела на мутное зеркало. Теперь у нас был не только план, но и дверь.

В дверь позвонили. Я пошла открывать.

На пороге стоял Костя.

— Я слышал, тут что-то готовится, — сказал он, переминаясь с ноги на ногу. — Я хочу помочь.

— Ты же говорил, что не умеешь, — сказала я.

Костя пожал плечами.

— Я говорил, что не признаюсь.