Тимур выдохнул так шумно, словно из него выпустили весь воздух. Он даже пошатнулся, схватившись за край стола.

— Слава богу, — прошептал он. — Слава богу.

— Что с вами? — нахмурилась я. — Вы выглядите так, будто увидели расчлененный труп.

Тимур поднял на меня глаза. В них плескался такой ужас, что мне стало не по себе. Он машинально поднял руку и коснулся шеи под шарфом — коротким, быстрым движением, словно проверяя, на месте ли что-то. Я успела заметить, как его пальцы скользнули по коже, и на секунду под шарфом блеснуло что-то тусклое, металлическое — как олово или старая пряжка. Тимур тут же поправил шарф, и я решила, что мне померещилось. Но жест был слишком быстрым, слишком проверяющим, чтобы просто поправить одежду.

Он перехватил мой взгляд и снова поправил шарф. Слишком быстро. Я отметила это и мысленно поставила галочку: спрошу позже, когда разберусь с пуговицей. Тогда мне казалось, что это не моё дело.

— Вы к нему прикасались? — спросил он. — Вы брали пуговицу?

Я инстинктивно бросила взгляд на пуговицу, пришитую к борту камзола. Тимур проследил за моим взглядом. Увидев оловянный кружок с выцарапанным именем, он побледнел еще сильнее. На его лице не осталось ни кровинки. Он посмотрел на журнал проката, лежащий на полке, потом снова на пуговицу, и я готова была поклясться, что он знает больше, чем говорит.

— Вера, — он впервые назвал меня по имени без официального отчества, и это прозвучало пугающе. — Скажите, что вы ее не трогали. Скажите, что вы не читали.

— На ней написано мое имя, Тимур! — не выдержала я. — Конечно, я ее прочитала! Что здесь происходит?

Он схватил меня за руку. Его пальцы были холодными, как лед.

— Тогда у нас есть время, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — У нас есть время до полуночи тридцать первого октября. Чтобы вернуть его обратно. Пока он не вернул вас.

Я вырвала руку.

— Кто «он»? — спросила я, повышая голос. — Тимур, объяснитесь немедленно. Это чей-то дурацкий розыгрыш? Вы решили меня напугать к Хэллоуину?

Тимур отошел к окну, повернувшись ко мне спиной. Он нервно чертил что-то в своем блокноте, который достал из кармана.

— Знаете ли… — начал он своим обычным уклончивым тоном, но сейчас в нем не было привычной иронии. — У всего есть правила. Даже у бала. Особенно у бала.

— Какого бала? — я начинала закипать. — Тимур, прекратите говорить загадками!

Он обернулся. В его очках отразился свет мигающей лампы.

— Бала масок, Вера. Того, куда возвращают костюмы без чека. — Он замолчал. Словно следующие слова приходилось вытаскивать из него по одной. — Костюм — конверт. Пуговица — подпись. Вы взяли её в руки. Прочитали имя. И… подписали. — Последнее слово он произнёс почти шёпотом, словно боялся, что оно услышит.

Я посмотрела на него, потом на костюм, потом снова на него.

— Вы сумасшедший, — сказала я. — Вы абсолютно сумасшедший.

— Возможно, — согласился Тимур, и его губы тронула горькая улыбка. — Но это не отменяет того факта, что теперь вы вписались в список гостей. И он придет за вами. Он всегда приходит в 23:59.

Я покачала головой. Мне хотелось вытолкать его за дверь, запереться в мастерской и забыть об этом утре, как о страшном сне. Но что-то в его глазах, что-то в этом нелепом костюме и обжигающей пуговице не давало мне покоя.

— Значит так, — сказала я, принимая свою любимую позу «хозяйка ателье» — скрестив руки на груди. — Вы сейчас медленно, по-русски, без ваших театральных штучек, объясняете мне, что это за пуговица. И почему вы так испугались, когда увидели этот костюм.

Тимур тяжело вздохнул и сел на табурет. Он выглядел измученным и очень старым.

— Я расскажу, — сказал он. — Но вы должны мне пообещать кое-что.

— Что?

— Не открывайте дверь до полуночи. И не оставайтесь с ним наедине, если сможете.

Он помолчал, потом добавил тише:

— И ещё. Гоша не должен был говорить. — Он снова помолчал, словно подбирал слова. — Гоша отвечает за порог: кто вошёл и кто вышел. Примерочная и зеркало — отдельная граница, у неё своя власть. Внутренние комнаты и сам бал — третья граница. Я не хранитель. Я должник, который знает часть правил. Если он вмешался, значит, дело хуже, чем я думал.

Я машинально бросила взгляд в сторону витрины. Гоша стоял неподвижно, как обычный манекен. Слишком неподвижно.

26 октября. 10:00

Я не стала слушать его дальше. У меня была работа, и никакие сумасшедшие художники с их байками про магические балы не могли ее отменить.

Я взяла костюм Арлекина — вместе с пуговицей, которая так и осталась пришитой к борту, — и направилась в примерочную. Это было небольшое помещение в задней части ателье, отгороженное плотной бархатной занавеской. Там стояло старое трюмо в тяжелой резной раме из темного дерева. Зеркало было большим, с потертыми краями, и в его мутноватом стекле отражалась вся мастерская.

Я любила эту комнату. Здесь было тихо и спокойно.

Я повесила костюм на плечики и прикрепила его к крючку на стене, прямо напротив зеркала. Пуговица блеснула в свете лампы, и я невольно поежилась.

— Повисишь здесь, — сказала я ему, словно он мог меня слышать. — Пока я не решу, что с тобой делать.

И в этот момент зеркало помутнело.

Оно не просто запотело, как бывает от горячей воды. Оно словно подернулось дымкой изнутри, стало матовым, непрозрачным. Мое отражение исчезло.

Я замерла, глядя на стекло. Пульс толкнулся в висках.

— Тимур! — крикнула я. — Идите сюда!

Но вместо Тимура из витрины раздался скрип.

— Не вешай его здесь, — проскрежетал Гоша. Его голос был полон отчаяния.

Я выскочила из примерочной. Тимур стоял в мастерской, нервно листая свой блокнот.

— Что? — спросил он, увидев мое лицо. — Что случилось?

— Зеркало, — выдохнула я. — Оно… оно стало мутным.

Тимур побледнел еще сильнее, хотя, казалось, куда уже больше. Он бросился в примерочную. Я последовала за ним.

Зеркало все еще было мутным. Но теперь по его поверхности, прямо на стекле, начали проступать слова.

Я в ужасе смотрела, как невидимая рука выводит на мутном стекле ровным, каллиграфическим почерком:

«Арлекин. Выдан. Клиент: Вера. Дата возврата: 31.10, 23:59».

Я узнала этот почерк. Это был тот же самый почерк, которым была написана записка на крыльце.

В голове ещё ворочались дурацкие, упрямые мысли: маркер для стекла, кто-то за занавеской, старый трюк с проекцией. Всё что угодно, только не то, что я видела собственными глазами. Но пальцы уже холодели.

— Что это? — прошептала я, чувствуя, как холодеют ноги. — Кто это написал?

Тимур смотрел на надпись с таким ужасом, словно видел перед собой саму смерть.

— Это журнал проката, — сказал он тихо. — Он записывает сам. Если вещь приняли… он записывает.

Я схватила со стола старый кожаный журнал проката, который лежал там уже много лет. Я открыла его на странице за двадцать шестое октября. Страница была пуста.

Я перевернула ее. Пусто. Я вернулась обратно.

На пожелтевшей странице, ровно под сегодняшней датой, теперь красовалась новая запись. Тот самый каллиграфический почерк:

«Арлекин. Выдан. Клиент: Вера. Дата возврата: 31.10, 23:59».

— Я этого не писала, — сказала я, хотя это было очевидно. — Я этого не писала!

— Я знаю, — ответил Тимур.

Я закрыла журнал и посмотрела на костюм, висящий в примерочной. Он казался таким безобидным. Клетчатый, с красными ромбами. И пуговица на левом борту — тусклая, оловянная, с моим именем.

— Гоша, — позвала я, выходя из примерочной. — Гоша, кто это написал?

Манекен молчал. Слишком долго. Я слышала, как в его деревянных суставах что-то пощелкивает.

— Гоша! — крикнула я, подходя к витрине.

Его голова снова повернулась ко мне. Медленно, со скрипом.

— Ты, — сказал он.

Я замерла.

— Что?

— Ты. Скоро. И, боюсь, уже не в своём лице.

26 октября. 18:00

Остаток дня прошел как в тумане. Тимур ушел, пообещав вернуться вечером, но я не была уверена, что хочу его видеть. Я закрыла ателье пораньше. Впервые за много лет я не стала задерживаться, чтобы закончить срочный заказ.