26 октября. 09:00

Я всегда говорила, что Хэллоуин — это праздник, придуманный исключительно для того, чтобы у швей выпадали последние волосы.

Весь октябрь в ателье «Вторая кожа» пахло не только привычной пылью, машинным маслом и старой доброй шерстью, но и дешевой синтетикой, китайским клеем для стразов и палёным сахаром, который вечно пригорал у соседки Розы Львовны. Люди сходили с ума, пытаясь примерить на себя чужие лица. Вампиры, зомби, ведьмы, очаровательные покемоны — весь этот карнавальный бестиарий плыл через мой порог, оставляя после себя горы обрезков ниток, запах пота и счета, которые я, скрепя сердце, оплачивала.

Ателье досталось мне от бабушки, Аглаи Матвеевны. Двадцать лет назад она вышла из дома в канун Хэллоуина и не вернулась. Просто исчезла, оставив после себя запах воска, апельсинов и тяжелое наследство в виде старого здания с кривой вывеской, где буква «ж» всегда смотрела куда-то вбок, словно стеснялась своего существования.

Я не верила в магию. Точнее, я отказывалась в нее верить. В моем мире все подчинялось строгим правилам: сантиметровая лента, мелок, ровный шов и точный расчет. Магия — это для тех, у кого нет работы, ипотеки и счетов за электричество. А у меня было ателье, которое нужно было содержать в порядке.

Утро двадцать шестого октября началось с того, что мой старый термос с чаем снова остыл, потому что я забыла его закрыть. Я спустилась из своей квартиры на втором этаже в мастерскую, на ходу поправляя небрежный пучок на голове и застегивая пуговицы на темном свитере. В мастерской стоял привычный полумрак. Люминесцентная лампа под потолком мигала, издавая тихое, раздражающее жужжание, с которым я обещала разобраться еще в прошлом месяце.

Я накинула на плечи рабочий фартук с карманами, проверила наличие мелка, сантиметра и, конечно же, своего серебряного напёрстка — тяжелого, бабушкиного, с крошечными вмятинами по бокам. В нем была какая-то странная уверенность. Когда я надевала его, пальцы становились быстрее, а мысли — спокойнее.

Накинув теплое пальто, я вышла на крыльцо, чтобы проветрить мастерскую и забрать утреннюю почту.

Сырой, промозглый ветер ударил в лицо, швырнув под ноги охапку мокрых, почерневших листьев. Улица была пуста. Старый район словно вымер, прячась за плотными шторами. Я поправила коврик с надписью «Добро пожаловать», который вечно сбивался набок, и уже собиралась вернуться в тепло, как вдруг взгляд зацепился за нечто инородное.

Прямо на крыльце, аккуратно, даже с какой-то педантичной любовью, был сложен костюм.

Я прищурилась. Сверху лежала записка, вырванная из блокнота, придавленная тяжелым камнем. Я присела на корточки, снимая камень, и взяла в руки бумажку. Почерк был ровным, почти каллиграфическим:

«Возврат. Спасибо».

Без подписи. Без чека. Без имени.

Я вздохнула, чувствуя, как холодеют пальцы. В прокате такое случалось. Люди иногда возвращали вещи, просто оставляя их под дверью, но обычно они хотя бы звонили в колокольчик. Я откинула край плотной ткани, в которую был завернут костюм, и мои брови поползли вверх.

Это был Арлекин.

Клетчатый черно-белый камзол с яркими красными ромбами. Шутовской колпак с тремя бубенцами, которые сейчас безмолвствовали. Узкие штаны, больше похожие на трико, и туфли с нелепо загнутыми носами. Костюм выглядел старинным, но не поношенным. Ткань была плотной, дорогой.

Я протянула руку и коснулась рукава.

И тут же отдернула пальцы.

Костюм был теплым. Не холодным от утреннего мороза, не прохладным, как мокрая ткань, а теплым. И не просто теплым — он был нагрет так, словно его только что снял живой, разгоряченный человек. Словно кто-то стоял здесь, на моем крыльце, минуту назад, сбросил с себя этот дурацкий наряд и растворился в сыром октябрьском тумане.

Я нахмурилась, принюхиваясь. От вороха ткани пахло воском и апельсинами. Этот запах… я не любила его. Он напоминал мне о детстве, о той самой ночи, когда исчезла бабушка. Когда в доме пахло точно так же, и кто-то невидимый шептал мне на ухо: «Не отдавай пуговицу».

— Так. Ладно, — сказала я вслух, прогоняя неприятные мурашки. — Кто-то перепутал адрес. Или решил пошутить.

Я подхватила костюм на руки. Он был тяжелее, чем казался. И почти сразу я заметила её — пуговицу. Огромную, тускло-серую, отлитую из олова, пришитую к левому борту камзола, чуть ниже ключицы. Она была неровной по краям, словно её отливали в кустарной мастерской. А по центру, прямо поверх металла, было грубо, с силой выцарапано имя.

«Вера».

Мое имя.

Царапины были свежими. Я провела по ним большим пальцем — металл был шершавым, заусенцы царапали кожу. Это не была фабричная гравировка. Имя вырезали вручную, в спешке, острым предметом.

И пуговица была горячей. Почти обжигающей.

Внутри у меня что-то оборвалось. Тот самый тихий внутренний голос, который обычно советовал, какие ткани не стоит брать, а какие клиенты — сумасшедшие, сейчас кричал во все горло: «Выбрось это. Немедленно. Брось на землю и уходи в дом».

Но я была Верой Сомовой, хозяйкой ателье. Я не верила в мистику. Я верила в то, что кто-то из местных подростков решил меня разыграть. Или, что вероятнее, это был какой-то старый заказ, который кто-то вернул спустя годы, добавив для остроты мое имя.

— Очень смешно, — пробормотала я, заходя в дом и ногой закрывая за собой дверь. Колокольчик над входом жалобно звякнул.

26 октября. 09:15

Я занесла костюм в мастерскую и бросила его на огромный деревянный стол для раскроя. Теплый Арлекин растекся по столешнице, словно живое существо, вытянув свои длинные рукава. Бубенцы на колпаке тихо звякнули, когда ткань коснулась дерева.

Пуговица тускло поблескивала на левом борту камзола, и я старалась не смотреть на неё. Слишком уж странно она выглядела — эта оловянная нашлепка с моим именем, пришитая грубыми, толстыми нитками.

Я отошла к витрине, где стоял наш главный «сотрудник» и по совместительству самое старое недоразумение в этом городе.

Гоша стоял на деревянном подиуме в витрине, как и положено приличному манекену. Ему было сто лет. Его сделали из дерева еще в двадцатых годах прошлого века, обтянули тканью и дали имя Георгий. У него были подвижные суставы, на удивление реалистичные пропорции и ужасный характер. На левой руке не хватало фаланги пальца — он потерял ее в шестьдесят втором году и с тех пор ворчал по этому поводу при каждом удобном случае.

На шее у Гоши был повязан вязаный шарф с помпонами. Когда-то давно его связала бабушка Аглая. Я пыталась снять этот шарф, чтобы постирать, но Гоша так скрипел деревом и так жалобно дребезжал суставами, что я махнула рукой. Пусть ходит. Все равно он больше похож на старый скелет, чем на манекен для дорогих костюмов.

Я подошла к стеклу витрины и скрестила руки на груди, глядя на Гошу.

— Ну и что это было? — спросила я. — Там, на крыльце. Ты видел?

Гоша молчал. Его голова была повернута к улице, как и положено. Дверь витрины была закрыта на ключ, который я носила в кармане фартука.

Я достала ключ и открыла дверь, заходя в витрину. Внутри пахло пылью и старой тканью. Я провела пальцем по плечу манекена, стирая невидимую пылинку.

— У нас возврат без чека, — сказала я, чувствуя себя немного глупо. Разговаривать с мебелью — это, конечно, не признак здорового рассудка, но я привыкла. Иногда мне казалось, что Гоша меня слушает. — Арлекин. Теплый, как пирожок. И с пуговицей. Знаешь, что на ней написано?

И тут Гоша повернул голову.

Дерево скрипнуло так громко, что я вздрогнула. Его голова медленно, с ужасающим скрежетом повернулась ко мне. Я знала, что его суставы подвижны, я сама их иногда смазывала специальной мазью, чтобы они не заедали, когда я переставляла его в витрине. Но он никогда не двигался сам. Никогда.