Я хотела уже уходить, но что-то остановило меня. Я обернулась.

— Гоша, — позвала я. — А пуговица? Ты сказал, что ее нельзя снять. Но кто-то же может это сделать?

Гоша скрипнул. Его деревянные суставы издали тихий, задумчивый звук.

— Пуговицу может снять только другой человек, — сказал он. — Или Распорядитель.

— Другой человек, — повторила я. — Тот, кто согласится взять долг?

— Или разделить его, — кивнул Гоша.

Я помолчала, обдумывая.

— А Тимур? — спросила я. — Он может?

Гоша снова скрипнул. На этот раз звук был каким-то особенно тяжелым, словно манекен размышлял над ответом.

— Тимур может, — сказал он наконец. — Но он не снимет.

— Почему?

— Потому что он боится, — ответил Гоша. — И потому что он уже однажды сбежал. Он не захочет повторять.

Я не стала спрашивать, что это значит. Я закрыла долговую книгу и оставила её на пюпитре, ровно там, где она стояла. Потом поднялась наверх, оставив Гошу стоять в дверях подвала.

29 октября. 09:00

Утро началось с того, что я сломала иглу.

Я стояла у стола в мастерской, склонившись над костюмом Арлекина. Пуговица — та самая, оловянная, с выцарапанным именем — была пришита к левому борту камзола. Я не снимала её. Не могла. Но я могла попытаться. Я взяла самую прочную иглу, которую нашла в своей шкатулке, — толстую, с широким ушком, предназначенную для работы с плотной кожей. Я поддела кончик нити, которой пуговица была пришита к ткани, и потянула.

Нить не поддалась.

Я надавила сильнее. Игла скользнула по нити, словно по стеклу, и с тихим хрустом сломалась пополам. Осколок металла отскочил и упал где-то под столом.

— Да что за черт! — выругалась я, отбрасывая вторую половинку.

Я посмотрела на пуговицу. Она лежала на борту камзола, тусклая, оловянная, с выцарапанным именем. И она словно насмехалась надо мной. Я коснулась её пальцами. Теплая. Почти горячая. Это тепло раздражало меня больше, чем всё остальное.

В кармане фартука всё ещё лежала та толстая игла, которую я нашла в первый день. Я старалась её не трогать. Она тоже была тёплой. Слишком тёплой для простого металла.

— Ладно, — сказала я, вытирая выступившую на лбу испарину. — Пуговица. Я тебя поняла.

Из витрины раздался скрип. Я обернулась. Гоша стоял на подиуме, и его голова была повернута ко мне.

— Пуговицу может снять только другой человек, — сказал он. — Или он.

— Тимур? — спросила я.

— Или Распорядитель, — ответил Гоша. — Но он не снимет. Ему нужно, чтобы ты её носила.

Я скрестила руки на груди.

— Значит, нужен другой человек, — сказала я.

— Другой человек, который согласится взять твой долг, — Гоша замолчал на секунду. — Или разделить его.

Я задумалась.

— Кто может это сделать? — спросила я.

— Тот, кто уже был на балу, — ответил Гоша. — Тот, кто знает правила. И тот, кто уже связан долгом. Такому нить поддастся. Но это не бесплатно. Каждый, кто трогает чужую подпись, платит своей. Кто снимет чужую подпись, может стать хранителем примерочной и двери в зал. В город он выйти не сможет, пока держит примерочную.

Я вспомнила Асю. И Тимура.

— У нас есть два кандидата, — сказала я. — И оба мне врали.

— Они не врали, — сказал Гоша. — Они не договаривали.

— Это одно и то же, — отрезала я.

Гоша замолчал. Я знала, что он не согласен, но спорить не стал.

— А Тимур? — спросила я, помолчав. — Он может снять пуговицу?

Гоша скрипнул. Его деревянные суставы издали тихий, задумчивый звук.

— Тимур может, — сказал он наконец. — Он уже связан долгом. Но он не снимет.

— Почему?

— Потому что он боится, — ответил Гоша. — И потому что он уже однажды сбежал. Он не захочет повторять.

Я не стала спрашивать, что это значит. Я просто кивнула и вернулась к столу. Пуговица на борту камзола всё ещё была тёплой.

29 октября. 10:00

Тимур пришел ровно в десять. Он выглядел лучше, чем вчера, — видимо, выспался. На нём был свежий шарф, очки протерты, а блокнот он держал в руке, словно оружие.

— Я хочу всё рассказать, — сказал он с порога. — С самого начала. Без утайки.

Я кивнула и указала на стул.

— Садись. Только сразу договоримся: про Алису я уже знаю. Про бал, про отражение и про твой долг — тоже. Не повторяй. Мне нужны факты, которых я ещё не слышала. И я уже знаю от Гоши, что я хранительница ателье, а не хранитель примерочной и не хранительница изнутри. Границы разные. Но легче от этого не становится.

Тимур сел. Я села напротив. Между нами на столе лежал костюм Арлекина. Пуговица тускло поблескивала на его борту.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда главное. Пуговицу не может снять тот, чьё имя на ней выцарапано. Это не нитка. Это подпись. Пока ты её носишь, договор держится. Снять может только другой человек. Но не просто так. Нить поддаётся тому, кто уже связан долгом с Распорядителем. Я связан. Значит, могу. Но это стоит части меня: мой долг станет тяжелее. И страх всё равно надо назвать — вслух или про себя. Иначе нить не режется.

Я спросила, чего он боится. Он не ответил. Только сжал блокнот так, что корешок треснул. Я не стала давить. Но запомнила: страх надо назвать. Вслух или про себя. Но назвать.

— Ты можешь? — спросила я.

Тимур помолчал. Его пальцы сжали блокнот так, что корешок тихо треснул.

— Могу.

— Но не снимешь.

— Пока не сниму, — сказал он. — Я боюсь. Если я назову свой страх, я могу забыть Алису. Я уже однажды сбежал. Я не хочу повторять. Но если ты потеряешь отражение — я сделаю. Тогда уже будет не до страха. Я боюсь, что не успею. Я боюсь, что она меня не простит. Я боюсь, что я — причина.

Он сказал это тихо, словно признавался не мне, а себе. Я не стала утешать. Я просто кивнула. Теперь я знала, что он может назвать. Если решится.

Я посмотрела на него. В его глазах не было привычной уклончивости. Только усталость и что-то похожее на упрямство.

— И ещё, — продолжил он. — Тридцатого он придёт в твоём лице. Не буквально. Он наденет твою маску. Твоё лицо для него — роль. Поэтому до тридцать первого мы должны закончить.

— Что значит «в моём лице»? — спросила я.

— Увидишь, — сказал Тимур. — И не путай. Если увидишь себя — не верь.

Я хотела спросить ещё, но он поднял руку.

— И последнее. У Распорядителя может быть вторая пуговица. Копия. Он любит запасные ключи. Если увидишь вторую — не верь глазам. Настоящая всегда тёплая. И ещё: он может унести запись через зеркало. Долговая книга — не просто бумага. У неё есть зеркальная копия. Если увидишь её на балу — не трогай. Оригинал остаётся в подвале, пока ты сама его не отдашь. Но у хранительницы ателье есть отдельное право: копию она может использовать, чтобы переписать договор. Но право на это даёт оплата бала — твой страх. А ключ к копии — имя мастера масок. Без имени копия не поддастся. И запомни: на копии может быть только одна подпись. Две не бывает — одна отменяет другую. И ещё: маска — пропуск для гостей. Но хранительница ателье имеет отдельное право входа. По оригинальной пуговице. Не по копии. Пуговица — твоя подпись и твой пропуск, если она при тебе. Без неё — только маска. Это правило старое, как сам бал.

— И ещё, — сказал Тимур. — Бал держится на долге. Если долг переписать, бал может закрыться раньше срока. Но это опасно — можно не успеть выйти.

Я посмотрела на пуговицу на камзоле. От неё шло ровное тепло.

— Ты использовал меня, — сказала я, и в моём голосе не было злости. Только пустота. — Ты подбросил мне костюм, пришёл в моё ателье, играл в загадочного спасителя... А на самом деле ты просто подставил меня.

— Я не доверяю тебе, — сказала я наконец. — Но у меня нет выбора. Ты будешь работать со мной. И если ты снова что-то скроешь — я выкину тебя. Из ателье и из моей жизни. Понял?