— У меня есть конфеты, — сказала я, чувствуя себя глупо. — Пирог. Я могу испечь торт.

— Мне не нужен торт, — ответил Распорядитель. — Мне нужно то, что не принадлежит никому.

— Что это значит? — спросила я.

— Это значит, что я принимаю только то, что имеет настоящую цену, — сказал он. — Оформленную подпись и настоящую валюту. Всё остальное — шелуха.

— Я не подписывала, — отрезала я.

— Вы взяли костюм, — сказал Распорядитель. — Это и есть подпись. По договору.

Я замолчала. Я вспомнила, как коснулась пуговицы. Как она обожгла мои пальцы. Как я прочитала свое имя.

— Я не знала, что это договор, — сказала я.

— Это не имеет значения, — ответил Распорядитель. — Договор есть договор. Я не краду. Я оформляю. И моя сделка принимает только то, что имеет настоящую цену. Страх. Свой страх.

— Какой страх? — переспросила я.

Но зеркало уже снова помутнело. Изображение зала исчезло.

Я осталась стоять перед ним, чувствуя, как внутри меня все кипит.

28 октября. 15:00

Я сидела в мастерской, пытаясь работать. Но игла путалась в нитках, а машинка заедала. Я сшивала заказ для одной постоянной клиентки, которая хотела переделать старую шубу в пальто. Но мои мысли были далеко.

Игла в кармане фартука всё ещё лежала там. Я не помнила, зачем её туда положила, но вынимать не стала. Металл под пальцами был тёплым, будто иглу только что держали в руке.

В этот момент колокольчик над дверью звякнул. Я подняла голову. На пороге стоял Тимур.

Он выглядел ужасно. Мятая рубашка, растрепанные волосы, очки съехали на нос. В руке он держал свой блокнот.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, откладывая шитье.

— Я хочу помочь, — сказал он.

— Я не нуждаюсь в твоей помощи, — отрезала я.

— Я знаю, что ты злишься, — сказал Тимур. — Но я хочу предложить тебе кое-что.

— Что? — спросила я.

— Я могу отдать свое имя, — сказал он. — Распорядителю. Взамен твоего.

Я уставилась на него. Меня обожгло злостью — такой острой, что захотелось швырнуть в него ножницами. Он опять решает за меня. Опять играет в спасителя. Но под этой злостью, где-то очень глубоко, шевельнулся холодный, липкий страх. Если он это сделает, его не станет. Он исчезнет. Растворится в этом проклятом зеркале, как Алиса. И я останусь одна с пуговицей, Гошей и Распорядителем, который считает мою подпись настоящей.

— Ты с ума сошел? — спросила я.

— Я уже должен, — сказал Тимур. — Одним больше, одним меньше.

— Даже не думай, — сказала я резче, чем собиралась.

Мой голос прозвучал так, что Тимур моргнул. И я сама удивилась — слишком много в этом было не раздражения, а страха. Страха, что он правда это сделает.

— Это ловушка, — раздался голос из витрины.

Я обернулась. Гоша, стоящий на подиуме, смотрел на нас.

— Он заберет и имя, и тебя, — сказал Гоша. — Не делай этого. Ты станешь манекеном. Как Алиса.

Тимур посмотрел на манекен.

— Я должен попытаться, — сказал он.

— Ты должен думать головой, — отрезал Гоша.

Я посмотрела на Тимура.

— Объясни коротко, — сказала я. — Без театра. Что за правила?

Тимур выдохнул, словно ему надоело повторять одно и то же.

— Пуговица — подпись, — сказал он.

— Я не подписывала.

— Ты взяла костюм. Этого достаточно.

— А имя?

— Имя — залог. Не вернешь до срока — заберет.

— Почему я?

— Ты хранительница ателье.

— Я швея.

— Это факт, а не должность, — отрезал Тимур.

— И что? Я могу переписать договор?

— Только с его согласия. И только если заплатишь.

— Чем?

— Собой. Страхом. Именем.

— Прекрасно, — сказала я. — Просто прекрасно.

— Почему ты мне не сказал? — продолжила я. — Почему ты не рассказал мне все с самого начала?

— Потому что ты бы отказалась, — ответил он.

— Да, — сказала я. — Я бы отказалась.

— Вот поэтому, — Тимур горько усмехнулся.

В этот момент в дверь позвонили. Я обернулась. На пороге стояла Ася. Она выглядела уставшей. Ее разноцветные колготки были порваны, а наушники висели на шее, словно она только что бежала.

— Я знаю, как он работает, — сказала она, входя в мастерскую. — Распорядитель.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— Я была там, — ответила Ася. — Год назад. Я видела его.

Она прошла в мастерскую и села на табурет.

— Я уже слышала про страхи, — сказала я. — Ты повторяешься. Скажи что-нибудь новое.

Ася усмехнулась.

— Новое: чаша принимает только добровольно отданный страх. Свой, не чужой. И хранительница ателье платит своим. Это всё, что я скажу. Остальное — у Гоши.

Я посмотрела на Тимура. Он смотрел на Асю.

— Ты уверена? — спросил он.

— Да, — сказала Ася. — Я знаю, что говорю.

Я задумалась.

— Но у меня нет страха, — сказала я. — Я ничего не боюсь.

Ася усмехнулась.

— Все чего-то боятся, Вера. Даже ты.

Она встала.

— Подумай об этом, — сказала она. — У нас есть время до полуночи тридцать первого октября.

Она вышла из мастерской, оставив нас с Тимуром наедине.

28 октября. 18:00

Я снова спустилась в подвал. Мне нужно было найти в долговой книге хоть какую-то зацепку.

Я открыла книгу на странице с записью Аглаи. Прочитала еще раз: «Долг: имя. Клиент: Аглая Сомова. Хранительница изнутри».

Я перевернула страницу. Дальше шли записи, которые я не могла понять. Даты, имена, суммы. Но одна запись заставила меня остановиться.

«Долг может перейти на порог. Хранитель отвечает за должника. Но порог не принимает долг без согласия хранителя».

Я замерла.

— Что это значит? — прошептала я.

— Это значит... — раздался голос из-за спины.

Я обернулась. Гоша стоял в дверях подвала. Его деревянные суставы тихо поскрипывали, словно ему было трудно даже стоять. Он двигался медленно, тяжело, словно каждый шаг давался ему с огромным усилием. Я видела, как его деревянные пальцы судорожно сжимаются, словно он искал опору.

— Ты? — удивилась я. — Ты же не можешь выйти из витрины.

Гоша скрипнул. Пауза вышла длинной, тяжелой, будто он подбирал слова.

— Я могу... ходить по ателье, — сказал он наконец. — Я не могу выйти за порог. Но это... — он снова скрипнул, и его голова дернулась, — ...дается мне нелегко. Я делаю это... редко. Очень редко.

Он сделал еще один шаг ко мне. Дерево скрипнуло так, словно вот-вот треснет.

Я смотрела на него и чувствовала, как привычный мир снова даёт трещину. Я знала, что Гоша может скрипеть, двигать головой, иногда — пугать клиентов. Но чтобы ходить? Этого я не знала. Или не хотела знать.

— Ты... — он замолчал, и в тишине подвала стало слышно, как мигает лампочка. — Ты хранительница ателье, Вера.

— Я швея, — автоматически сказала я.

Гоша снова скрипнул. На этот раз звук был сухим и раздраженным.

— Это... — пауза. — Это не должность. Это... факт.

Он подошел еще на шаг. Его голова чуть дернулась, словно кивок дался ему с трудом.

— Ты отвечаешь за ателье и за всех, кто вошёл. Порог держу я. Примерочная — отдельная граница, у неё своя власть. Бабушка была хранительницей изнутри: она держит бал. Не путай эти границы.

— Значит, я отвечаю за Тимура? — спросила я.

Гоша молчал так долго, что я услышала, как в углу подвала капает вода.

— Да, — сказал он наконец. — И за Асю. И за всех... кто когда-либо входил в это ателье.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— И что мне делать? — спросила я.

— Ты можешь... — Гоша скрипнул, его деревянная рука дернулась. — Переписать договор.

— Как? — я уставилась на него.

— Ты можешь изменить правила, — сказал он. — Но только с его согласия. И только если ты готова заплатить.

— Чем? — спросила я.

— Собой, — ответил Гоша. — Своим страхом. Своим именем. Чем-то... что не принадлежит никому.

Я замолчала.

— Я не знаю, смогу ли я, — сказала я.

— Сможешь, — сказал Гоша. — Ты... последняя из рода Аглаи. Ты должна спасти ее. И себя.